[Сервитут Казнь, квартира Йотуниных, той же ночью. Зая Зая.]

Ваня нормальный пацан, отвечаю.

Тупит иногда: щас реже, чем раньше, когда по синей яме.

Возьмем, к примеру, засаду: я ведь не абы кто, а легендарный герой! Меня пойди, прибей — пытались уже, ну.

Ваня тогда поднял волну: мол, как же так, да ты нам тут нужнее, а ну как напрыгнут?

Я ему и ответил — что в поселке, который дормиторий, и без меня есть, кому простоять да продержаться, а тут — на квартире — Гвоздь один не вытянет. Даже втроем, даже когда двое при стволах.

Тут Ваня согласился.

Ульфович — который главный сторож — выделил двоих своих, один с пулеметом, другой просто так, типа, второй номер и ружье.

Тут еще Гвоздь… Думаете, один? Как бы не хазер, как говорят местные татары.

— Дверь прикрой, — крикнул я в прихожую. — Дует!

— Ща, — так же громко ответил Наиль. — Тему перетру.

— На часах уже двенадцать без пяти, — напомнил я. — Шереметьевы, наверное, в пути.

— Ты поэт что ли, нах? — удивился Гвоздь. — Реально, ща.

Полчаса в дверях загорал, снага-то. Что-то с кем-то тер, но это их дела, снажьи, мне незачем.

Те двое, с пулеметом, заныкались в кустах: пасли подъезд. Мы-то с Гвоздем не ждали реального напрыга — так, пяток бойцов, чисто для куража. Будет больше — станет видно.

Лязгнула дверь, щелкнул замок: снага перетер свои темы и вернулся в квартиру — бдить.

Прошло еще полчаса. Мы сидели за столом, моя кувалда и Гвоздев протазан стояли у стеночки — их время пока не пришло.

— Походу, не будет ничо, — решил я.

— Не расслабляемся, в натуре, — умно завернул Наиль. — Ща попрут, жопой чую!

Ну да, что у снага есть, того не отнять: если по умному, то интуиция как видовая особенность!

По-уличному я не придумал: просто не успел.

Говорят, что пулемет трещит: та-та-та!

Фигня это. Пулемет стреляет так, будто рвут брезент — очень толстый и крепкий.

На улице затрещало.

Гвоздь высунул нос в окно.

— Резко! — он подхватил протазан и бросился к дверям.

Не, я легендарный герой или чаю пришел попить?

У подъезда я был первым — сиганул в окно. Третий этаж, ерунда лететь.

Там, на улице, дела были плохи.

Пулеметчика нашего уже пришибли — он висел на кустах, из спины торчала здоровая сосулька. Второй номер шуршал в глубине двора: я слышал, как гавкало ружье.

Сосульщик стоял ко мне спиной.

Услыхал меня, развернулся на пятке резко, вскинул руки от груди.

Щас, разбежался!

В смысле, он разбежался зря, а я на самом деле — взял с места, кувалдой — нна!

Колдун взорвался весь: стал мясная взвесь.

— Херасе, — послышалось за спиной. — Эт ты чо?

Я не обернулся: узнал Гвоздя по голосу.

— А чо он первый лезет? — крикнул я на бегу: за углом дома, на самой улице Губкина, кто-то с кем-то воевал, и я не знал, кто и почему.

— Толика прикрою, — Гвоздь бросился на звук стрельбы из ружья, вломился в кусты и пропал с глаз.

Я заметил это случайно: у меня отличное боковое зрение. Теперь стало, раньше было не так.

«Толик», — подумал я. — «Ага».

Дальше мне стало некогда: я увидел и понял, кто с кем воюет.

Полная звезда боевых колдунов фигачила с двух рук по грузовику: тот не горел только потому, что среди магов не нашлось огневика.

Ну как, «полная». Без одного.

На середине улицы, под мертвыми деревьями, играли в салки: родовая пехота гоняла грузовых.

Те огрызались, и уже не очень бодро — ружье против мотоброни — дело гиблое. Пехота куражилась — брали живьем.

Снизу, от поселка химиков, приехали броневики — штук шесть, все — родовые. Сейчас один лупил из пулемета вдоль по улице, остальные — хищно водили стволами башен по сторонам.

Война началась только что — минуты не прошло, я бы услышал, если раньше.

Потому и дальнобои еще огрызались, а не полегли, как один.

Я отпрянул, и сразу за угол. Не то, чтобы струсил — вы чо, я черный урук, пусть и белый. Надо было решить, что делать дальше: магов я нашинкую, а пехота? А броня?

Прибежал Гвоздь — и не один, с ним оказался давешний Толик. Второй номер стал первым — подобрал пулемет и возился с лентой.

— Ща я, — сообщил он. — Заело. А, во!

— Ща мы все, — пообещали немного сзади.

Чот я теряю нюх: подошли тихо, и не один — толпа.

Снага, пятеро, люди, трое — почти все знакомы в лицо. Два черных урука — не из наших, в смысле, кривозерских — мы по молоткам, эти с кордами. Кхазад с ящиком, в ящике — бутылки с фитилями. Знакомая штука.

— Пацаны, короче так, — взял слово Гвоздь. — Сначала молотова, ять. Кто лихой?

— Ну я, — среди больших пацанов затесался гоблин, одетый в робу механика. — Сборная района по лапте. Подающий, нах.

— Гаси бардаки, — сказал Наиль.

— Броня же, — усомнился гоблин.

— Жалюзи моторного отсека, — влез гном. — Это за башней, такая решетка.

— Разберусь, — сурово кивнул гоблин. — Пацаны, если чо, меня Митяем звали.

Гоблин взял сразу шесть бутылок — хитро распихал по карманам робы — и полез в кусты.

— Их бин питчер нихт, — непонятно сказал гном. — Но тоже минорише могу.

Взял ящик, сунулся следом за гоблином.

За углом не стреляли, и это было плохо. Я высунулся: посмотреть.

— Пацаны, — сказал не оборачиваясь. — Я пошел.

— Чо стоим? — уточнил Гвоздь.

С той стороны улицы, между пельменной и хлебным лабазом, тоже скопились местные — люди, нелюди, все подряд. Шевелили дрекольем, будто ждали сигнала.

Щас, будет вам сигнал.

— Сарынь на кичку! — заорал я.

— Полундра! — ответили с той стороны.

Пять больших прыжков.

Человек — он мягкий. Даже волшебник.

— Нна! — кувалдой по башке.

— Хрясь! — пинком куда достал.

— Гхаш! — третий маг наделся на корд.

В звезде — пятеро. Первого я, второго и третьего тоже, четвертого первый черный урук… Пятого, кажись, стоптали.

Такое дело: не помню, чо было дальше. Урывками и не про меня.

И вот мы стоим — не все, кто-то лежит и не встанет.

Горят броневики, все шесть, на броне и рядом — трупы в родовых цветах.

Вижу пехотинца — он лежит, весь утыкан железом. Дался дорого: вокруг с дюжину тел. Люди, снага, гоблины.

Грузовые: все покоцаные, чудом живы, пятеро. Перекинули веревку через толстый сук, вешают кого-то, по виду — колдуна. Тот верещит, брыкается, но сделать ничего не может: ему нарочно отрубили обе кисти.

Потом я увидел того гнома, который с ящиком, только без ящика — кхазад стоял на коленях перед чем-то, чего я не расмотрел.

Решил, что важно, подошел.

— Чо тут? — спросил у него, и тут же увидел — чо.

— Не было питчера метче тебя, Митяй. Никто не мог взять подачи твоей, — гном говорил на шпракх, но я все понимал, каждое слово.

— Митя… — сказал я, просто чтобы не молчать.

— Пять подач, как на поле, — гном так и ответил, спиной. — Четко. Потом вот… Шестого уже я.

Я бы так и стоял, но услышал звонок.

Достал мобильник — и как он только уцелел?

«Vanja», — показал экран.

— Братан, чо там? — спросил динамик. — У нас тут все спокойно.

— У нас тоже, братан, — ответил я чужим голосом. — Теперь тоже.

Они вернулись.

Прибыли, овеянные славой и пропахшие кордитом — даже те, кто не стрелял.

Гвоздь обзавелся протазаном, парой героических царапин через всю морду и легкой хромотой.

Зая Зая остался без свежих травм, но выступил с высокой грустью в нездешне усталых глазах.

Так, стоп. Отставить эльфийские легенды.

Короче, Зая Зая и Гвоздь прибыли вместе: верхом на огромном грузовике, живо напомнившем мне покойный трицикл. Сейчас объясню, почему — или сами поймете, делов-то.