— Причем тут аптека? — не понял дух.

— Ни при чем, — возразил я. Туаптекинг — это от британ… то есть авалонского, «ту аптейк». Это когда надо взять уже надежно мертвый труп, подселить к нему что-то интересное — в общем, не наш метод, и случай тоже не наш.

Вышли, следом за снага, на крыльцо: я — сквозь дверной проем, дух — сквозь стену.

Котел, содержавший еще добрых пятьдесят литров алхимического спирта, уже утвердился прочно на досках крыльца — в том числе и той, что совсем недавно поработала рычагом волшебной катапульты. Снага стояли по обе стороны от емкости, сделав по полшага назад.

Ожило передающее устройство — я про него совсем забыл, так и носил с собой в кармане, иногда цепляясь за всякое недалеко торчащей антенной.

— … тунин, если ты на боло……беги к реке! Водокач тебя помнит, прикро……мо сейчас! — надрывался, сквозь помехи, знакомый голос капитана егерей.

Я достал аппарат из кармана, и, как учил егерь, зажал оранжевую кнопку.

— Я на болоте, господин капитан, — ответил. — Со мной шестеро гражданских, четверо нетранспортабельны! Уйти не успеем, принимаю бой!

— … акой бой! Там восемь табунов… рей, сейчас пойдут к теб……витута не успеть, еще три выхлопа с севера! Я отошел!

— Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя! — сообщил я в микрофон. — К тому же…

— Продержись полчаса, Ваня! — связь внезапно стала четкой. — Своих не бросаем, но тупо раньше не успеть!

— Конец связи, — сообщил я в связной амулет, после чего решительно повернул — влево, до упора — шпенек громкости. Устройство отключилось.

— Значит, придется немного ускориться, — сообщил я в пространство. — Ничего, прорвемся! Здесь, в округе, — объяснил я больше себе, чем окружающим, — некротика разлита в два слоя, если не в три. Очаги второго типа, третьего, даже четвертого… А это что значит?

— Что? — первым не понял Гвоздь.

— То, — не удержался я. — Это все мертвяки. Те самые «почти пять сотен, если считать только мужиков». Злые, голодные, ждут — умеют ждать. Как я понимаю, им совсем немного когда-то не хватило для того, чтобы встать, прогуляться, да устроить где-нибудь поблизости еще одну хтонь, на этот раз — мертвецкую!

— Ять, — хором побелели оба снага.

— Верно говоришь, некрос, — согласился призрак. — Только я не понимаю…

— Сейчас поймешь, — посулил я. — Давай прямой канал!

— Ээээ… — протянул мертвец Зайнуллин. — Я это…

— Не жмись! — поднажал я. — Так будет проще, быстрее. Действеннее.

— Тебе жить, — пожал плечами дух. — Или нет. Сейчас, будет тебе канал, прямо в самую суть!

Не уверен, что мужикам этого мира, живым ли, мертвым ли, знакомо понятие «наркомовские», но пьют здесь — точно так же — дозами по сто грамм. Можно и пятьдесят, но это несерьезно — оплата за мелкую, но полезную, работу, начинается от ста.

Пять сотен мертвых мужиков: основательных, работящих, погибших на родных огородах, в гаражах, мастерских — у кого что имелось на пригородных дачах.

Пятьдесят литров спирта высшего качества.

Пятьсот раз по сто грамм.

— Канал открыт, — сообщило умертвие.

— Кхм, — прокашлялся я. — Мужики, тут такое дело.

Поток некротической энергии, выраженный во всеобщем внимании сотен мертвецов, сошелся в одной точке — и этой точкой был я сам.

Я сам был сейчас ими всеми: погибшими, неупокоенными, забытыми. Люди, орки, тролли, снага и гоблины, даже два гнома и эльф. Разумные мирного труда, почти совсем ни в чем не виноватые — или, по крайности, не заслужившие страшной своей участи.

Видел тысячей глаз, слышал тысячей ушей, внимал себе же — и всем нам.

— Городские идут, мужики. Твари. Много. Порченные, но живые, виноватые тем, что они есть, а вас уже нет. Сюда идут.

Главное было — говорить, даже не что, а как. В тот момент я был уверен, что меня — вот эти вот все — поймут правильно.

— Огороды вытопчут, колодцы потравят, дома снесут, последних живых — на ножи, а они не виноваты, вон, и так увечные.

Мертвые мужики слитно загудели, тоном — одобрительным.

— Мы мертвые, некрос, ты забыл? — всего один голос, тот самый, эльфийский… Чего-то подобного я и боялся. — Четыре дюжины лет никому дела не было, и вот, понадобились, да и не деревенские мы были, так, дачники. Пафосу ты подпустил, хорошо, умеешь, вот только маловато будет, пафоса-то!

— Ну, раз мало, — протянул я. — Аспект жажды, к тебе взываю! Сто грамм! Спирта! Каждому!

Мертвый эльф пытался возражать, но голос его потонул в оре сотен глоток мужиков, почти полвека не принимавших на грудь.

Зашумел страшный ветер, разверзлась земля.

Будто одним исполинским глотком кто-то осушил весь котел.

Местные встали супротив городских.

«А чего он из Калуги-то? Татарин же! Хотя если подумать — татары везде живут…»

Усомнившийся

[От героя. После битвы, день все еще шестой.]

Подмога явилась через тридцать минут после того, как все закончилось. Такая, знаете, кавалерия из-за холмов — когда герой уже справился сам.

С той стороны реки пришли три винтокрылые машины.

Я видел их: летели низко над землей, тяжелые, увешанные кучей страшного воздушного оружия.

Я их слышал: кроме стрекота винтов, чуть погодя — взрывы, пулеметные очереди, треск разрядников или что там у них еще.

Даже немного обонял: ветер принес вонь сгоревшей взрывчатки, и, следом, до углей зажаренной конины.

Потом они ушли.

Последний из винтокрылов сделал круг почета над моим болотным замком, да сбросил вниз канат: быстро и умело слетел на землю одинокий, но до зубов вооруженный боец.

Летающая машина втянула обратно веревку и устремилась — догонять товарищей.

— Везучий ты гад, Ваня, — поздоровался Кацман, откидывая забрало шлема — солидного, бронированного.

— Стараюсь, Дамир Тагирович, — согласился я.

— Так, это вот кто? — можно было и не показывать. Кого имел в виду егерь, я понял бы и так.

— Партнеры это, деловые. Заказчики, в общем, — ответил я.

— Вижу еще четыре оркоформы, — поделился капитан. — В доме, на первом этаже, спят. Ноги сломаны?

— Агрессивные переговоры, — пожал я плечами, — были. Но уже все уладилось.

— Тебе виднее, Йотунин, — не стал спорить егерь. — В дом пустишь? Не разбудим партнеров-то?

— Их сейчас ничем не разбудишь, — я вежливо открыл дверь. Против ожидания, капитан — во всей своей боевой амуниции, почти скафандре — поместился в проем, — хоть из пушки стреляй.

Потом сели за стол и стали пить чай.

— И что, ребята, совсем не было страшно? — капитан добил третью чашку.

— Ну как не было… — начал я.

— Я чуть не обосрался, — Гвоздь поднял руку — что твой прилежный школьник.

— Хорошо, если так, — кивнул егерь непонятно кому. — Хотите знать, что это вообще было?

Мы обратились в слух, я и снага — оба двое из тех, кто не спал. Всегда полезно знать официальную версию: а ну, как спросят?

— В целом, это какой-то выхлоп-парад-алле, — начал капитан. — Три к северу от сервитута, один — почти в центре, в Швейцарии, еще Дербоград этот… И не один.

— Конетвары, — догадался я. — И трупы.

— Да, — согласился Кацман. — И трупы. Кто же знал, что тут, под самым сервитутом, их целый некрополь? Ты же не знал? — собеседник глянул на меня со значением.

— Да откуда, — я пожал плечами.

Правда ведь, назвать неупокоение некрополем никак нельзя: оно же, в конце концов, не погребение!

— Хорошо, что мутанты живые, трупы же — того, не совсем, — пояснил егерь. — Жрать хотят и те, и другие, но тварям старые мертвецы ни к чему, а если наоборот — очень даже. Этим, восставшим, главное — живая еда. Мясо.

— Вы мне еще сказали, мол, беги, — напомнил я капитану. — Я бы и побежал, да было уже некуда! Там, вон, мутанты, тут, вот, мертвецы, а нас реально трое ходячих при четверых инвалидах… Думали, отсидимся — и вот, отсиделись. Вы же там что-то говорили про «продержаться»…