— Показывай, — приказал я, — карту-то читать умеешь?

— У егеря подрезал, в натуре? — вопросительно восхитился Гвоздь. — Умею, гляди, вот железка, — снага ткнул обкусанным ногтем в жирный пунктир, — бывшая. Поезда ходили, в натуре.

— Ага, — я сделал вид, что понял. — Резче давай. Ветер крепчает.

Непогода разыгралась: видеть не видели, слышать — слышали.

— Вот дорога в сервитут, — палец прошел вдоль извилистой линии: я даже узнал участок, на котором — совсем недавно — мы с Заей Заей отбивались от гиблемота. — Здесь переезд через железку, и мы до него совсем чуть не доехали. Перекрыт, нах.

— Кто? — не понял я. — Кто перекрыл?

— Ты чо, в натуре? — удивился снага. — Конетвары, кто еще-то! Вот же Дербоград, вот ипподром, вот так они ходят!

Ну конечно, кто ж еще-то? И ведь егерь мне что-то такое говорил, вот буквально вчера!

[Ретроспектива: герой и егерь.]

— Дербоградских хтоней — две, — сказал мне тогда капитан.

О том, что у меня есть проблемы с памятью, Кацман уже знал: сначала догадался сам, потом получил подтверждение уже от меня самого.

— Не в административном смысле, и не потому, что они разделены, — продолжил киборг. — Просто так построили.

— Давно? — уточнил я.

— Прилично, — подтвердил собеседник. — Казань тогда была еще городом, а не как сейчас. Тут же татары через одного, сам понимаешь. Кочевники! Правда, это они умело притворяются, типа ролевой игры, но для целого народа: они ведь оседлые уже, лет восемьсот. Коней, однако, любят. Генетическая память!

Я кивнул: о нежной любви всех орочьих — в моем мире — народов к лошадям, причем во всех видах, мне известно было. Провести аналогию — дело пустяшное.

— Дербоград строили масштабно, — егерь показал руками, насколько велик был размах. — Вот здесь — большой ипподром, на нем скачки, и не просто, а главные в каждом сезоне.

— Дерби, — сообразил я. — Потому и Дербоград. Только мне казалось, что это не наше слово.

— Да, авалонское, — не стал возражать Кацман, — но мало ли в языке иностранщины? Один только шпракх вспомни, а?

«Хорошо, что я не успел сказать, мол, атлантическое», — порадовался я сам про себя, решив заодно выяснить — что еще за шпракх.

— С большим понятно. Откуда малый? — заинтересовался я почти что подотчетной территорией.

— А это одно и то же. Было. Должны были построить от сих и до сих: тут ипподром, городские дома, может, фабрика какая, здесь — лесопарк, и по другую сторону — дачи, — показал на карте егерь. — Даже станцию заложили, поезда гонять. Потом Инцидент, хтонь, еще одна, Междухтонье — так и живем.

— Еще вопрос, — я посмотрел внимательно, и егерь кивнул: мол, задавай.

— Вот у меня тут мелкая хтонь прямо под боком, в смысле, болотце, — начал я. — Оттуда кто может полезть? Ну, чурбаны с глазами, в смысле, шурале. Потом дрянь всякая, животная, почти не хтоническая. Считайте, самое безопасное место в окраинах сервитута, или почти. Эти же, Дербограды — они чем страшны?

— С малым все попроще будет, — егерь достал еще один лист бумаги — на сей раз, тот превратился не в карту, а в книжку с картинками: что-то среднее между атласом Альфреда Брема «Живые твари и мир, в котором они обитают», графической новеллой для скучающих домохозяек и школьным букварем.

— Вот гиблемот, — егерь раскрыл книжку примерно посередине. — Вот, опять же, шурале. — Лошардь, — новая картинка изображала, натурально, сферического коня — но по-нехорошему зубастого и с ластами вместо копыт, — тоже болотная нечисть.

Книжку рассматривали еще минут пять — все, что видел, то ли прямо было больше комическим, чем хтоническим, то ли просто так нарисовано. Хотя, тот же гиблемот… М-да.

— Большой Дербоград нас радует вот этим, — последняя картинка изображала самого обыкновенного кентавра — даром, что о двух головах, лошадиной и человеческой, одетого в нечто вроде редингота, неясным образом сросшегося с лошадиной шкурой.

— Кентавр, — обрадовался я непонятно чему.

— Конетвар, — уточнил егерь. — Тварь. Носится со скоростью автомобиля, умело пользуется оружием на дистанции, жрет все подряд. Предпочитает, правда, человечину, ну, или орчатину — ему все едино, главное, чтобы мясо разумного существа.

— Высокий силуэт, — заметил я. — Можно подстрелить, причем издалека.

— Увернется, — не очень уверено возразил егерь. — Наверное. Живучее оно, опять же! Главное и самое неприятное в том, что бегают они строго табунами. Особей по двадцать.

— Как в одном забеге, — кивнул я. — Что? Читал где-то!

[От героя. Болотный замок, день прежний.]

— Конетвары, значит, — вернулся я мыслями к дню нынешнему. — Сколько табунов? Один, два?

— Много, нах, — решительно ответил Гвоздь. — Три табуна, может пять. И по железке — то есть, по насыпи — еще шли, прилично так.

— Если попрут?

— Плохо будет, — загрустил снага. — Не отмашемся. И ружье ты в болоте утопил.

— Все равно патронов больше нет, — прозорливо заметил я. — Зато есть кое-что другое.

— Колдовать будешь? — догадался, ради разнообразия, не Гвоздь, а Таран.

— Буду, — пожал плечами я. — Но надо будет мне помочь. Главное — ничего не бояться, ничему не удивляться, делать — как я скажу. Поступим вот как.

Одну кружку спирта — того, что остался на плите, вновь прикрытый пологом от испарения и лишнего запаха — я выпоил четверым пострадавшим. Не прямо в чистом виде — разбавил, заклял по мелочи. В общем, спать будут отсюда и до утра, и главное — не станут отвлекать жалобами от предстоящей серьезной работы. Интересно, а что будет, если макнуть атейм в спирт?

— Приди, Зайнуллин!

Надо же, сработало!

— Нельзя ли, — завело старую пластинку умертвие, проявляясь бестелесно над столом. — А, это ты. Как-то ты меня странно призвал. Не кровь, но тоже что-то сильное.

— Спирт, — пояснил я. — Медицинский. Чистейший этанол.

— Это дело, — согласился непокойник. — Чего надо?

— Хтонь, — коротко ответил я. — Конетвары. Табунов пять или шесть, сюда идут. Вот, пацаны видели.

— В натуре, — оживился Таран. Этот снага оказался чуть тупее товарища и потому призрака не испугался — в отличие от Гвоздя, вовсе. — Может, все семь, ять. А у нас тут пацаны — вон, приболели, нах.

— Видел я эту болезнь, — старик Зайнуллин изобразил мертвенное подобие улыбки. — И даже слышал.

— По делу будет чего? — я зачем-то вступился за недавних врагов. — Конетвары, напомню.

— Я не по этой части, — поделилось умертвие. — Вспомнить какую-нибудь битву древности — могу, даже в деталях — но там бойцы нужны, а не три юных оркоида и один мертвый человеческий старик. Много бойцов!

— Да и вряд ли эти твои герои всерьез сражались с кентаврами, или как их, — подхватил я.

— Греки могли, — усомнился старик.

Умные разговоры — дело хорошее, однако надо ведь и дело делать.

— Скажи, Зайнуллин, — повернулся я к призраку. — Сколько тут народу лежит? В смысле, неупокоенного, пусть и потенциально?

— Инцидент, — завспоминал тот, — он на выходной пришелся, летом. Полегло здесь тогда много: все и полегли, кто не успел сбежать. Сотен пять, это если считать только мужиков.

— Отлично, — я потер руки. — Не в смысле что хорошо, но нам сейчас очень кстати! — Пацаны, — обратился я к тем снага, что не получили порцию спирта и не спали сейчас вповалку на диване. — Тащите котел, вон тот. Прямо на крыльцо, главное — не расплескайте.

— Ты чего задумал, некрос? — удивилось умертвие. — Поднять такую уйму покойников — это надо быть легендарным малефиком древности. Джордано Бруно каким-нибудь, а ты — не он!

Какие выверты истории! Великий астролог, звездочет, физик, основатель небесного направления герметической школы — вернее, его местный аналог — оказался черным колдуном, да еще какой-то чудовищной силы!

— Это если поднимать, — согласился я. — В смысле, разупокаивать. Только туаптекинг — так себе решение.