— У меня они собраны, — улыбнулась Морвена и показала мне маленькую каморку, о существовании которой я даже не догадывалась. Дверь в неё находилась за печкой, и таким образом там всегда было тепло и сухо.

Показав, как травы хранятся, Морвена снова открыла свои записи, которые, хоть и были написаны на незнакомом мне языке, я смогла прочесть. Морвена сказала, что этот эффект оттого, что Адарис была грамотной, и это передалось мне.

— Чтобы пополнить запасы, тебе нужно будет заглядывать в этот календарь, когда за какой травой идти в лес. Но что-то мне подсказывает, что ты недолго пробудешь в этой деревне.

А вот это меня неприятно поразило.

— Как это недолго? А куда же я денусь?

— Путь новой души, — снова словно рассказывая легенды, сказала Морвена, — это всегда тайна, скрытая туманом, даже для сильных провидцев. А уж у меня-то совсем слабый дар. Одно могу сказать: придя сюда, ты вступила на путь изменений, и ты только в начале этого пути. Даже захоти ты остаться здесь, в этой глухой деревне, вряд ли у тебя это получилось бы.

Но пока у меня не было времени задумываться об этих словах: и так было страшно, что скоро останусь одна с малышом на руках.

В течение следующих двух дней Морвена почти беспрерывно передавала мне свои знания. Я иногда стонала, что ничего не запомню, но старушка лишь улыбалась и говорила, что я себя недооцениваю. Помимо этого, она познакомила меня с жителями деревни, потому как Адарис все знали, а вот я в её теле не знала никого.

В деревне был староста, Данор, который представлял здесь закон. Пожилой дядька, немного прижимистый, но видно было, что не подлый. И кстати, у него в доме было зеркало. Потому что, как оказалось, зеркало — это предмет роскоши.

И то зеркало, которое было у Адарис, было крохотное. Я так полагаю, что большое она не смогла вынести из дворца и взяла с собой то, что уместилось в кармане. В зеркальце Адарис я смогла разглядеть разве что глаза, которые, в отличие от рассказа Морвены, были не блёкло-серого цвета, а грозового стального. Зато синевы в них не было вообще.

И Морвена сказала, что в этом и есть отличие, потому что у Адарис в её настоящей внешности глаза были синие.

— Такие синие глаза невозможно забыть, Дарья, — сказала она. — Поэтому, даже если случится так, что ты встретишь генерала и он будет настолько близко, чтобы заглянуть тебе в глаза, он не узнает. Ну и проклятие работает таким образом, что чем дольше оно держится на генерале, тем меньше он помнит внешность того, кто его проклял. Если только его ненависть не выросла достаточно сильно, тогда ненависть будет поддерживать его память.

А вот в доме у старосты зеркало было довольно большое. Я бы сказала, что в него умещалась моя голова. И вот как раз волосы были яркого медного оттенка.

И Морвена призналась, что после родов действительно наложенное изменение цвета волос спало, а у неё уже не хватит сил, чтобы его вернуть.

— Но волосы не проблема, — сказала она. — Вдовы часто носят платки, и ты можешь носить платок; здесь, в деревне, и так все думают, что ты вдова.

Но во всём остальном, я бы сказала, я была красавицей: идеальной формы лицо, высокий лоб, прямой нос, сильный подбородок, чётко очерченные, чуть пухлые губы, высокие скулы и большие глаза. Чистая кожа, уже не такая белая, как, я полагаю, она была до того, как Адарис стала жить деревенской жизнью. Но этой внешности такой слегка медовый оттенок кожи шёл даже больше, чем если бы кожа была совсем белая.

Морвена рассказала старосте, что у меня родился ребёнок. Староста его записал в книге поселения под именем Лиам. Поскольку моё происхождение не афишировалось, то фамилия ребёнку не требовалась, простолюдинам достаточно было имени. Так и был записан: Лиам, сын Дарьи.

Морвена бойко перемещалась вместе со мной по деревне, со всеми здоровалась. Люди, кстати, здоровались и со мной, называли меня Дария, но я потихоньку говорила, что можно называть просто Дарья. И Морвена меня поддерживала, улыбалась и рассказывала, что теперь я стала мамой и имя должно быть соответствующее.

И я так понимаю, что Морвена ещё тогда, когда была жива Адарис, предположила такой ход событий и сделала всё, чтобы люди в деревне знали о ней и хорошо к ней относились.

Но глядя на то, как она живенько бегает по деревне и со всеми общается, сложно было представить, что через несколько дней её не станет.

Но так и произошло.

Через пять дней я похоронила Морвену на местном погосте. Мне помогли вырыть могилу, поставить ограду. Много людей из поселения пришли попрощаться со знахаркой.

Я вернулась домой, вдруг поняв, что осиротела. Покормила Лиама, положила его в люльку. И вспомнила, как точно так же в своё время осиротела в другом мире.

Мама растила меня одна. Всё сделала для того, чтобы я выучилась. Я старалась, сама поступила во второй медицинский, закончила его с отличием. Я уже стала хирургом, ведущим хирургом отделения, когда вдруг мне позвонили и сказали, что надо приехать. Мама жила в другом городе, недалеко от столицы, где я работала. Я сразу приехала и успела. У меня было несколько часов, чтобы попрощаться.

И вот теперь снова... Я совсем мало знала Морвену, но почему-то здесь, в этом мире, она стала мне словно мама — настолько близким человеком. Возможно, потому, что, когда я только пришла в себя, она была первой, кого я увидела. Не знаю, как это работает психологически, но... долго скучать мне не дали. В дверь постучали.

— Дария! Помоги!

Я оторвалась от грустных размышлений, побежала к двери.

— Что случилось?

Оказалось, что это одна из соседок, Лира.

— Муж ранен! Рана большая!

Я сразу собралась. Посмотрела, где что, схватила корзинку, в которую ещё Морвена складывала свои нехитрые инструменты, положила в неё несколько пузырьков из тех, что при таких случаях могли понадобиться. И мы побежали в дом Лиры.

За Лиамом я попросила присмотреть дочь Лиры, которая прибежала вместе с ней.

Генерал Лаэрт

Боль началась сразу, как зашло дневное светило. Ночь — её время: когда всходила луна, приходила боль. Сколько он уже не спит? Полгода? Год? Он не помнил. Когда это проявилось впервые? Он сначала даже не понял, что это. Прямо на императорском приёме, на праздновании: он только что вернулся из покорённой Эларии, и в его честь император дал приём.

Тогда это и началось. Он даже подумал, что его отравили. Но драконий огонь выжигает любой яд, если только…

Если только он не сделан из крови его истинной. Только кровь истинной, предназначенной дракону пары может пробить естественную защиту. Но у генерала Лаэрта не было слабостей и не было истинной.

А потом начались другие проявления. Агрессия, неконтролируемая злоба; он чуть было не убил единственного друга и соратника Торена, с которым они с детства были вместе и прошли немало войн.

Теперь люди разбегались при виде генерала, и это был не просто ужас — это был страх смерти. Смерть теперь всегда была рядом с ним, но теперь он сам стал её предвестником.

Если он появлялся у кого-то в доме, то там кто-нибудь умирал; если он дотрагивался до человека, то этот человек заболевал и умирал в мучениях. Он стал изгоем, император тоже его боялся. Но число побед только росло, и последний год он провёл на войне, завоевав всё. Империя стала огромной, и император отправил его отдыхать.

Это было унижением, но генералу уже было всё равно: он умирал. Проклятие сжигало его.

О том, что он проклят, он узнал в последнем завоёванном королевстве, даже не королевстве, а в небольшом княжестве.

Он сломил сопротивление быстро, буквально за несколько дней. Молодой князь, только вступивший на престол после смерти отца, был им убит в битве на второй день после вторжения.

И генерал беспрепятственно прошёл по княжеству. Солдатам он дал день на разграбление: так было со всеми, кто оказывал сопротивление.

Он же прошёл в княжеский дворец, там оставалась семья князя: вдовствующая княгиня-мать и сёстры.