Пришли оба.

— Привет, начальник, — умертвие осталось в звуковом режиме. — Мы тут с твоим предком…

— Проявитесь оба, — потребовал я вслух. — У меня от братана секретов нет!

Не то, чтобы это действительно было так — о некоторых вещах стоило умолчать, о чем я и предупредил мертвецов неслышимо. Но друг — раскис, и его нужно было поддержать.

Два призрака — это куда смешнее, чем один. Благо, и дом мой болотный — натуральное место силы, даром, что даже без бивня, он же — камушек. Эфирный резерв расходуется быстро, наполняется и того быстрее.

— Так, вы двое, ты и предок. Кстати, здравствуй, — пошутил я.

— Скажу проще, — вступил Гил-Гэлад. — Тебе бубен зачем? Стучать будешь? А то чует мое сердце… Что осталось, то и чует. Неладное, да.

— Бум! — колотушка ударила в бубен.

— Звяк-звяк-динь! — красиво отозвались бубенчики.

Занес колотушку во второй раз, да попытался — строго по методике, подсказанной эльфом — представить себя мостом между мирами.

Что я могу сказать, короче. Бубен — это круто. Еще круче чем посох, и даже чем без посоха. Ощущения колоссальные, жаль, что какие-то неполные, что ли.

— Ничего не вижу, — поделился с призраками, немного вспотев от стучания колотушкой по туго натянутой шкуре. — И не слышу, только чую.

— Это нормально, — согласился эльф. — Так у всех. Если в самом начале.

— Точно, предок, — вдруг обрадовался старик Зайнуллин. — Вы даже говорите, того, одинаково. Короткими периодами.

— Да? — Я чуть не сбился с настроя. — Никогда бы не подумал!

— Точно тебе говорю, начальник! — постарался уверить меня призрак.

— Ты давай, потомок, стучи-стучи, не отвлекайся, — потребовал дохлый эльф. — Открывай канал, обработку данных беру на себя. Так и быть.

— Бум, бум, бум-бум-бум, — вошел я в шаманский раж.

— Динь-динь-динь-динь, — вторили бубенчики.

Духи звуков не издавали, молчал и Зая Зая: первые слушали, второй офигевал.

В себя я пришел не сразу: уруку пришлось отливать меня водой.

— Перестарался, начальник, — озадачило умертвие. — Для первого-то раза!

— Ничего, — почти в тон возразил эльфийский царь. — Тренировка. Полезно. Чем тяжелее штанга, тем крепче мышца… Со страховкой, опять же.

Старик Зайнуллин пожал призрачными плечами, но вслух ничего не ответил.

— Что там данные? — спросил я просто для того, чтобы не молчать.

— А, сейчас, — ответил эльф. — Пять минут, завершаю обработку.

Пять-не пять, все десять… Но прошли.

— Новости, да. — Нахмурился предок. — Серьезные. Скажи, — обратился он ко мне. — Известно ли тебе, что такое пентада?

— Ты совсем-то в образ не входи, — напомнил я неслышимо для урука. — Мне четыреста лет! Двенадцать высших образований, семь ученых степеней. Конечно, я знаю, что такое пентада. Даже в нескольких смыслах, восьми… Нет, все же, девяти!

— Так вот, — вслух эльф предпочел сделать вид, что ничего особенного не произошло, но информацию учел. — Есть пара наводок — по поводу этой истории то ли с культистами, то ли просто с дураками.

— Чего это они дураки? — почему-то обиделся я за неизвестных злодеев. — Если плохой кто, так сразу дурак?

— Потому, — ответил остроухий призрак, — что загубить четверых разумных ни за понюх табаку, да без какого-нибудь заметного эффекта — это надо быть или страшно невезучим, или совсем дураком. Или сразу и тем, и другим. И, стало быть…

— Пентада, — перебил я эльфийского негосударя. — Пять элементов, не четыре. Гоблин, снага, урук, эльф… Вашу мать! — догадался я.

— Вот именно, — окончательно помрачнел Гил-Гэлад. — Пятым, с высокой долей вероятности, будет…

— Тролль, — закончил я за него.

«Принц-дурень дурнем остаётся пока его не образумят иль сам за ум он не возьмётся.»

Тонгаор Байранг, детский поэт

[От героя. Сервитут. 1 июля 1985 года, понедельник.]

— Мало ли в Казани троллей! — Колобок меня почти высмеял.

Мы с моим начальником встретились, как и положено, через два выходных дня на третий рабочий. Утром, на службе.

— Таких — мало, — возразил я.

Мертвая моя команда — и примкнувший к ней вполне живой урук — засиделась вчера до самого позднего вечера. Дошло до того, что я чуть не опоздал на работу: весь обратный путь пришлось проделать пешком.

С одной стороны — подумаешь, несчастных восемь километров! Почти совсем ничего для молодого тролля, ловкого и выносливого!

Со стороны другой — топать пришлось мимо болот, хтонических полностью и не до конца, постоянно ожидая неприятностей: то ли из глубин гнилых вод, то ли еще откуда-нибудь. Скажем, прилетит вдруг кто-нибудь на винтокрыле, и необязательно волшебник.

[Интерлюдия: от героя. Накануне ночью.]

Так, о чем это я? А, ну да! Вчера засиделись допоздна, и даже после того, как отчаянно зевающий урук утопал куда-то на второй этаж, я не мог успокоиться — слишком важной оказалась тема обсуждения.

— Так, юноша нас покинул, — пошутил старик Зайнуллин. — Хорошо хоть, только до утра.

Вот что еще меня в этом мире удивляло неимоверно: чувство юмора у тех, у кого чувств быть не должно! Высоко организованные восставшие могут, конечно, изображать эмоции, но всякий некромант ощущает таковые как… Наверное, как игру плохого актера на подмостках провинциального театра юного зрителя. Тут же мертвецы ничего не имитировали — я был уверен в том, что все чувства их не показные, но настоящие.

— Дело, — согласился легендарный государь-или-нет. — Можно будет нормально поговорить. Без иносказаний и недомолвок.

— Да, — я был односложен. — Поговорим. Что?

— То, — не сдался дохлый эльф. — Пентада — структура объемная. Скажи, потомок, изучал ли ты начертательную и аналитическую геометрию? Ну, в своем воображаемом мире?

— Изучал, — не стал спорить я… И снова стал. — Чего это мой мир воображаемый? Да он более настоящий, чем вы тут все! Ни логики, ни нормальной диалектики, колдуют, как на душу положит, а туда же. Воображаемый, а!

— Ладно, ладно, не заводись, — эльф сделал призрачными руками движение — будто успокаивал набежавшую волну, причем у него получалось. — Обсудим еще, есть пара мыслей. Давай ближе к делу.

— Если это жертвенная пентада, — почти не напрягаясь, вспомнил я, — должен быть еще фокусирующий фактор. И стабилизирующий, но это может быть одно и то же.

— Например? — эльф сделал мнимым лицом выражение «высокомудрый наставник искренне радуется успехам нерадивого прежде ученика».

— Человек. Последняя жертва — человек. Осталось понять, какой именно.

— Вот, — согласился житель посоха, и второй мертвец за нашим столом поддержал того кивком.

— Тут просто, — взял слово старик Зайнуллин. — Обратите внимание оба, если еще этого не сделали. Все жертвы — почти все, из тех, о которых нам известно — они чем-то выделяются из числа соплеменников, или выделялись при жизни, если точнее.

— Снага — карлик, — еще раз пережил я миг своего позора, эльф — из очень серьезной древней семьи, урук… Не знаю.

— Урук тоже, — поделилось умертвие. — Я его узнал, совершенно случайно — ну, когда смотрел твои воспоминания, начальник. — Уникум в своем роде, резчик, отказавшийся от дара, и успешно.

— Кто? — с этой стороной жизни черных орков я знаком не был. Заю Заю расспросить, что ли?

Почти встал, почти собрался звать того обратно, в нашу тесную компанию, но передумал: и орк уже спит, и слышать ему надо не все. Вместо этого взял чайник, наполнил водой из крана, да взгромоздил на плиту.

— Резчик, — дождался меня эльф. — Профессия уважаемая и волшебная. Это при том, что оркам не подвластна стихийная магия.

— Она и троллям неподвластна, — хмыкнул я. — Типа. В этом мире.

— Вот ты уперся! — восхищенно отметил эльф. — Нет никакого «этого» мира, и «того» тоже нет, уймись! Используй то, что под рукою!