Вот он удивится…

Но вдруг я не всё предусмотрела? А что, если у императора есть ещё козыри в рукаве, именно поэтому он сейчас стоит и не менее уверен в собственной победе?

Но если по какой-то причине мой генерал погибнет… И только от этой мысли у меня защемило сердце, а следом за ней пришла другая, от которой у меня потемнело в глазах: «И тогда проклятие пойдёт на моего сына…»

Так! Стоп! Мысли материальны! Нельзя сомневаться! И я снова будто наяву услышала то, что мне понравилось больше всего: «Я пришёл за своей женщиной!» Не за целительницей, не за Дарией, а за своей женщиной.

Он уверен — и я буду уверена.

«Не падать духом, Даша, — сказала я себе. — Вся магия жизни в моих руках. Я не допущу его гибели».

Я, в отличие от генерала, не могла его назвать моим мужчиной, чего-то мне не хватало: может, уверенности в том, что он сможет стать Лиаму отцом?

И внезапно ещё одна мысль пронзила меня, словно слабый электрический разряд: «Он знает! Он знает, что Лиам — его сын!»

Пока я находилась в размышлениях, не сразу услышала, как император что-то сказал; из толпы вышел один из генералов и остановился рядом с императором.

Все застыли, будто бы чего-то ожидая. Я тоже затаила дыхание, вслушиваясь.

— Но для того чтобы бой был по всем правилам, — ухмыльнувшись, произнёс император, — тебе нужен секундант.

Лаэрт обвёл глазами всех, кто собрался, но спросить не успел, император его опередил:

— Кто-то желает стать секундантом генерала Лаэрта?

Все молчали.

Я подумала, что генералы, которые, возможно, воевали с Лаэртом, скорее всего, до сих пор думают, что находятся в кровной привязке к императору, и поэтому никто не откликнулся.

Лаэрт стоял, глядя на окружавших его знакомых, на сослуживцев и придворных, ставших вдруг чужими.

Никто не поднял руку, и не сделал шаг вперёд, и не крикнул, что он готов это сделать.

— У меня будет секундант, — так и не дождавшись, что кто-то возьмёт на себя эту роль, сказал Лаэрт. — Через час найдётся тот самый смельчак.

— Смотри, Лаэрт, ты знаешь условия. — Мне показалось, что император выглядел довольным. — Древняя формула прозвучала. Не найдёшь секунданта — считай, что проиграл. Склюют твои кости дикие хаарсы.

«А кто такие хаарсы?» — спросила я.

И неожиданно услышала:

— Падальщики. Они обитают в Аллурском ущелье.

Оказалось, что я произнесла мысленный вопрос вслух. И уж если стоявший передо мной пекарь ответил, я решила задать ещё один вопрос:

— А почему?

— Тело проигравшего дракона скидывают в ущелье.

Я решила, что услышала и узнала достаточно, чтобы больше не стоять здесь и не подвергаться риску быть пойманной, потому что была уверена, что сейчас император пойдёт к себе, заглянет в свой тайник и найдёт там прекрасные чистые алмазы без капли красной крови.

«Пусть он со своим драконом разбирается», — решила я и осталась стоять, ожидая, когда император покинет площадь, чтобы потом уйти вместе с остальными людьми.

Первое, что хотелось сделать, — это ринуться к генералу; но пока император не ушёл с площади, я не рискнула показаться. А когда за гвардейцами императора закрылись ворота, то генерал, в одну секунду обернувшись огромным чёрным драконом, тень которого накрыла больше половины площади, заставив стоявших на ней охнуть, взмыл в воздух.

И мне оставалось только смотреть, как сильные крылья уносили его прочь.

«Наверное, он полетел за секундантом. Но где он найдёт его так быстро?»

Хорошо, что пекарь не спешил уходить, и я ещё раз его спросила:

— А где будет проходить поединок? Туда можно попасть?

Оказалось, для того, чтобы попасть, надо сначала попасть на территорию дворца, потому что именно там, за дворцовым парком — магическое ристалище, которое используется для ритуальных боёв.

— Только ты, девка, не ходила бы. — Пекарь повернулся ко мне, и в нём я с удивлением узнала Римуса, обозника, который когда-то взял меня к себе в обоз знахаркой. — Дария? — сразу узнав меня, удивился Римус. — Живая?

Я тоже улыбнулась ему в ответ:

— Конечно, живая, Римус. А вот ты какими судьбами? Неужели работаешь во дворце?

И Римус рассказал, что тогда, когда меня увёз барон Мирбах, дальше весь путь обоз преследовали разные неудачи. Но Римусу удавалось с ними справляться, хотя под конец у него уже почти не оставалось сил. И тогда появился знак, что пора Римусу осесть и заняться тем, что он умеет лучше всего.

— В моём обозе ехал сам господин Пашаню, знаменитый кондитер, — важно сказал Римус. — И когда у него пропала сумка со всеми документами, именно я её нашёл.

Римус слегка нахмурился.

— Конечно, жаль, что тебя не было, потому что господин Пашаню, как человек тонкой душевной организации, слегка приболел от такой нервической ситуации, но я сам его лечил и сидел с ним ночами, рассказывая ему о своей жизни.

Римус вздохнул, видимо вспомнив, как ему было непросто, и продолжил:

— И узнав, что я из знаменитой семьи потомственных пекарей, в благодарность за заботу — хотя, поверь, Дария, я всё делал совершенно от чистого сердца, — у Римуса стало такое честное лицо, что я поняла, что он предпочёл сэкономить и не стал нанимать нового лекаря на те деньги, которые ему оставил барон Мирбах, — он пригласил меня работать во дворец. Я понял, что это знак, и с тех пор ни разу не пожалел об этом решении.

И я, глядя на округлившегося от сытой и спокойной жизни Римуса, тоже решила, что это знак, и попросила его провести меня на территорию дворца.

И Римус искренне, за пять золотых, согласился мне помочь.

И когда мы с ним уже прошли на территорию дворца, я, вспомнив его предупреждение, спросила:

— А почему ты посоветовал не ходить на поединок?

— Эх, Дария, — снисходительно произнёс Римус, — вроде уж и дитё у тебя, а всё как вчера родилась. Всем же известно, что драконы после драки дюже ретивые становятся, и девкам, особенно молодым да красивым, надо от них держаться подальше, пока у них кровь не остынет.

Я вот этого, несмотря на то что у меня дитё, не знала. И вдруг вспомнила, как генерал сжигал свою палатку и вообще нервничал. И неожиданно поняла, что, наверное, именно об этом и говорил Римус.

Римус привёл меня на кухню, выдал «спецодежду», платок и поставил к посудомоечному артефакту:

— Вот, поработай немного, а то господин Пашаню придёт, а он страсть как не любит, когда бездельничают.

И сам убежал куда-то в сторону печей.

Принцип посудомоечного артефакта был примерно таким же, как и посудомоечные машины в моём мире. Закладываешь сполоснутую посуду, закрываешь и включаешь. Разница была в том, что не надо добавлять моющее средство.

Но господин Пашаню оказался не только тем, кто не любит бездельников, но и тем, кто знает всех, кто у него на кухне работает.

«Хороший руководитель», — подумала я, вспомнив, что наш завотделением тоже всех, даже нянечек, знал в лицо и по именам.

— Здравствуйте, господин Пашаню. — Я поклонилась по-деревенски, прочитав имя мужчины на нашивке его поварского камзола.

Господин Пашаню, даром что известный кондитер, был высок и тощ, прямо вот очень тощ, как будто бы сильно недоедал. Волосы — чёрные; лишь небольшую чёлочку можно было увидеть под поварским беретом, лихо заломленным на левое ухо. Высокий лоб, чёрные кустистые брови и тёмные, как маслины, глаза. Выдающийся нос и маленькие усики довершали образ «французского» знатока кухонных секретов.

— Вы кто? — строго спросил господин Пашаню, и вид у него был такой, что я поняла: отвечу не так — и он вызовет охрану.

— Я Дария, целительница.

Глаза господина Пашаню стали круглыми:

— А что вы делаете у меня на кухне?

— Пришла перекусить, а господин Римус сказал, что вы не любите, когда просто так без дела сидят, и поставил меня пока сюда.

Мой ответ поставил господина Пашаню в тупик.

— Вы…

— Я лечила императора, но он сейчас занят, и я пошла перекусить.