— Ну вот, ты и сам все знаешь, — обрадовался Дамир Тагирович. — Еще вопросы?

— Только один, если можно, — попросил я.

— Давай, — кивнул капитан.

— Вы же, вроде, егерь. Как так получилось…

— … что вместо толпы полицейских или вдвое меньшей группы опричного осназа брать Гуртука явился я один?

Гуртук — это так зовут того самого орка, который трогал голову мертвого эльфа. Трогал, а еще — рубил той шею и старательно, пусть и неумело, намывал получившееся мощной струей воды. Хотя, если кого-то взяла — с поличным — опричнина, говорить о том можно уже в прошедшем времени… Значит, не зовут, но звали.

— Именно этот вопрос я и хотел задать, — скромно потупил очи некий (условно) юный и (почти) лысый тролль.

— Начнем с того, что я не всегда служил в егерях. Или о том я тебе уже говорил? — вдруг решил уточнить капитан.

— Не помню, — я сделал виноватое лицо. — С удовольствием послушаю еще раз, если что.

— Ну, раз с удовольствием, — посмотрел на часы Кацман. — Тогда ладно. Нам ехать еще минут тридцать, как раз успею.

— Известно ли тебе, из каких служб состоит опричнина? — начал, чуть подумав, капитан. — Впрочем, откуда… Да и то, что важно прямо сейчас — Государева Служба Охраны, ГСО. Она, конечно, бережет не только первых лиц, достается и на долю вторых, а также — третьих.

«Монарх, принцы крови, министры» — перевел я для самого себя. «Солидно!».

— Я служил как раз в этом подразделении. Самое боеспособное, лучше всех вооруженное, отлично обученное. Элита. — Егерь задумался о чем-то своем.

— И что случилось? — решил я поторопить рассказчика. Мало ли, вдруг не успеет рассказать, после же и случая не представится!

— Да то же самое, — сверкнул электрическим глазом Кацман, — что и с тобой!

Я опешил. Получается, мой знакомый и немножечко — по егерской линии — начальник, что, тоже пржесидленец? Если ответ «да», то откуда и каким образом тот узнал мою главную тайну?

— Только ты, вроде, доигрался с высокой алхимией, мне же просто прострелили голову. Называется — заброневая контузия, — успокоил меня егерь. — Итог один: частичная потеря памяти. Тут помню, тут не помню. Даже немного смешно.

— Бывает, — согласился я.

— И не такое, — не стал спорить капитан. — Собственно, егерская Его Величества Особая Служба — что-то вроде синекуры. Почетной пенсии, приносящей пользу государю и державе… Понимаешь, все сто процентов моих сослуживцев — или низвергнуты с Олимпа опричнины, или вознесены из Аида полицейских околотков! Про Аид я шучу, не вздумай сказать такое вслух. Твою мать, куда прешь, дебила кусок!

Хорошо, что я тоже смотрел на дорогу, и понял, что капитан отругал не меня: какая-то повозка, навроде моторикши, решила самоубиться об опричный конвой и чудом разминулась сначала с головным танком, потом — с нашим мобилем.

— Вас перевели по здоровью? — вернулся я к теме. — Из-за амнезии?

— Давай уж прямо, — предложил тот. — Не перевели, списали!

— Сегодня же случилось так, что Ваша служба снова понадобилась державе. Ваша, в смысле, как опричника, пусть и бывшего.

— Опричники бывшими не бывают, — немного грустно согласился егерь.

— Теперь давайте о том, зачем вам понадобился Ваня Йотунин, — окончательно обнаглел последний. — Вам, в смысле, лично и всей службе.

— В истории одного тролля не все понятно, — ответил почти загадкой тот. — Ты весь какой-то слишком. Слишком молод, слишком начитан, слишком талантлив, слишком никого не боишься… Такие на свет рождаются, но не очень часто. Командование, скажем, решило считать, что ты просто чортов гений — и нас всех ориентировало именно так.

— Все потому, что я слишком полезен, — нагло заявил я.

— И лоялен. Процентов на сто пять, если так бывает, — согласился егерь. — Абсолютное, полнейшее верноподданническое поведение! С учетом твоей расы это нетипично настолько, что большего не может и быть! Однако и у тебя есть проблемы, о которых ты можешь и не знать.

— Шавкатик, — догадался. — Гурбаш. Марик. Еще этот, эээ… Гиблемот. — Последняя догадка была озвучена в шутку, но, к моему удивлению, егерь кивнул.

— Этот, рогатый, приходил к воротам садового поселка, — поделился капитан. — Шел, натурально, в твою сторону, по прямой. В ворота вот только не пролез.

— Там проще обойти прямо сквозь забор, — удивился я. — Черные ворота, кажется, самая крепкая часть всей тамошней ограды.

— А он тупой же, — пояснили мне. — Гиблемот. Но не тот, кто на тебя навел эту недохтоническую дуру. Тварь же движется по вектору: потыкался в ворота, помыкался, пройти не сумел. Потом магия развеялась, вернулся к себе в топь.

— И кто навел? — поразился я.

— Я думаю, что Гурбашев, — не удивил меня егерь. — Помнишь такого?

— Еще бы я не помнил… И он, получается, затаил?

— Не то слово! Половина казанской гопоты сейчас кружит по твоему району и глядит по сторонам: не то, чтобы у них был приказ тебя изловить и, скажем, покалечить — так ведь уже пробовали!

— Пробовалка не отросла! — самодовольно осклабился я.

— Просто не было надо, — осадил меня егерь. — Что бы ты сделал, скажем, против сотни автоматических стволов? Вот и мне кажется, что ничего. Тут еще вот какое дело…

Я воззрился вопросительно, но промолчал.

— Гурбашев — он не сам по себе, — продолжил Кацман. — За ним и над ним ходят люди серьезные настолько, что мне — со всеми моими связями, и старыми, и новыми, не удалось пока выяснить, кто они такие. И вот второй вопрос: на кой-чорт этим серьезным людям сдался некто Йотунин? Сам догадаешься?

— Тут два варианта, — решился я. — Первый — дела клана, но это вряд ли. Второй — все это как-то связано с культистами. Или они сектанты?

— И так, и так. В обоих случаях, — неприятно поразил меня начальник по егерской линии. — И остается у нас с тобой, Ваня, всего одна возможность во всем этом разобраться…

— Подключить эльфов? — обрадовался я. — Лаэра, как его, и…

— Надеюсь, до такого не дойдет, — почти испугался бывший-нынешний опричник. — Если в этот суп, он же — каша, замешать еще и эльфийского соуса, есть то, что получится лично я не рискну. Все проще, Ваня. На-ка вот, примерь браслетики.

Мобиль остановился. В правой — железной — руке егеря появились тяжелые ручные кандалы.

И мигрень. Сразу вернулась мигрень.

«Sag niemals nie, wenn es um Armut oder Gefängnis geht»

Кхазадская поговорка

[От героя. Сервитут, СИЗО. 3 июля 1985 года, среда]

— Скажи, Ваня, — спросил меня то ли егерь, то ли опричник. — Знаешь ли ты, как вести себя в камере?

— Нуу… — протянул я. — Как заходить и здороваться. Про полотенце, опять же. Про…

— Я тебе так скажу: забудь, — посоветовал Кацман.

Мы с капитаном заперлись в комнатушке, которую ее владелец — пожилой полицейский, представленный коллежским асессором, обозначил словом коротким и емким: «оперчасть».

Улица Поперечная, та, что в привычном мне мире носила имя товарища Красина, от своего нормального прототипа отличалась незначительно: что околоток, что большая школа, что, наконец, тюрьма — все находилось на своих местах. Даже вниз к реке улица спускалась под тем же углом.

Меня из всего этого интересовала тюрьма. Вернее, не совсем так: изолятор временного содержания — тоже казенный дом, но все же!

Сам полицейский сидел рядом со мной — уступив свое начальственное место наполовину железному капитану.

— В смысле — забыть? Тюрьма…

— Это, молодой тролль, не совсем тюрьма, — решительно взял слово местный. — Здесь и камеры, и решетки, и охрана — но в самих камерах реальных уголовников исчезающе мало. Даже смотрящих почти не осталось — из тех урок, настоящих. Самое страшное — мелкая гопота, но с ней, я думаю, вы как-нибудь разберетесь.

— Это, Ваня, значит, — пояснил и так понятное егерь, — что вести себя надо независимо, обстоятельно и нормально. Ты не уголовник, ты обычный тролль, воспитанный, конечно, улицей, но имеющий образование, — Кацман загнул один палец, — работающий в серьезном учреждении, — второй палец присоединился в своем состоянии к первому.