— Ч-часа четыре, н-не меньше… — с чего-то уже робко пролепетала Оля.

— Значит, хорошо, если три, а лучше уложиться в два с половиной. Надеюсь, вонять на расстоянии в километр будет несильно и падальщики тут не сильно агрессивные, — чего-то высчитывая, уже себе под нос буркнула Алиса.

— А мне объяснить можете? — не выдержал Михаил. И с беспокойством добавил: — У нас проблема. Это я понял. Теперь объясняйте, чтобы мы успели её решить. До холмика нам в таком состоянии идти с полчаса, дальше ставим лагерь у озера. Надолго? Аптечку распаковывать?

— Аптечку не надо, — вздохнула Алиса. — И раз Юлька у нас такая стеснительная, за неё объясню я. Её отец как знал, когда меня в это дело посветил. И вообще, меня и мою маму просил приглядывать за ней и за её сестрой по женской части, у меня мама как раз гинеколог. В общем, насколько вижу — у Оли проснулась родовая магия рода Рюриковичей, причём не как обычно, какими-то отдельными гранями, а по полной. Не знаю уж с чего так рано и не после коронации. Говорят, такое и раньше было, если магия какую-то угрозу для рода чувствует. Для магии все наши венчания, договорённости и остальное — фиолетово. Раз вы совместимы по наследственности и занимались сексом долго и по обоюдному согласию, она вас признаёт мужем и женой. Если у Оли месячные пошли не как обычно легко, а с болью, жаром и остальным сразу после извините за медицинский термин дефлорации, то это самый верный признак. Сейчас идёт окончательная настройка вашей магии друг на друга. У Оли откат уже идёт, скоро начнётся и у тебя.

— У нас два с половиной часа… — задумчиво прикинул Михаил. — В каком виде будет откат у меня? Как долго он будет действовать на обоих? Бугор возле озера не самое удачное место для лагеря, но подойдёт. Вопрос: насколько серьёзно нам располагаться? Если я тебя правильно понял насчёт дохлых туш, нам стоять не меньше половины суток?

— Дольше, — вздохнула Алиса. — До конца светового дня точно не закончится, так что лучше ночевать, — дальше её голос неожиданно приобрёл какие-то мстительные нотки: — На время отката у тебя будет просто уникальная для мужчины возможность ощутить всё то, чего ощущает девушка во время месячных.

Оценка Алисы по времени оказалась почти верной. Они как раз более-менее успели обустроить лагерь, кроме обычных сторожевых плетений решив пожертвовать частью взятых у альвов сигнальных датчиков. Михаил вместе с подругой пилил несколько наспех сваленных берёз — обеспечить костёр дровами хотя бы на первое время, когда ощутил первый приступ головной боли. Дальше стало хуже: бросало то в жар, то в холод, полный упадок сил и странная тянущая боль внизу живота. И самое неприятное — хотя бы первые шесть часов Алиса категорически не рекомендовала пить обезболивающее, так как в этом случае процесс рискует затянуться, и застрянут они не до утра, а легко на весь следующий день. Всё, чего оставалось Михаилу — это с мрачным видом сидеть вместе с Олей возле костра, непривычно бездельничать и глядеть на хлопотавшую по лагерю Алису.

Лишь когда пришла долгая ночь, всё наконец-то затянула чёрная темь, а в самом верху неба тускло проглянули первые звёзды, неприятные ощущения стали утихать. Пускай слабость пока ещё осталась. Михаил сидел возле костра, приобняв прикорнувшую на его плече Олю, наслаждаясь искрами внутри ровно горящего пламени и жаром огня. И так хорошо от того, что больше ничего не болит, кажется — нет вокруг никакого иного мира, кроме вот этой вот полянки, костра, любимой девушки, уютно сопящей под боком и Алисы напротив с другой стороны костра. Берёзы тут росли просто огромные, тёмное ночное небо виднелось сквозь чёрную сетку ветвей, а внизу, в густом, почти осязательном мраке, серовато-белые, толстые, мудрено искривлённые игрой теней от костра стволы и корни деревьев…

— Ну как? Пришли в себя? Голова работает?

Голос Алисы заставил Михаила аж вздрогнуть. До этого задремавшая Оля проснулась, села прямо и недовольно прокомментировала:

— Тьфу на тебя, Алиска. Такая идиллия была и так всё хорошо. И надо было всё испортить? Что у тебя там такого срочного?

Михаил промолчал, но с невестой сейчас был полностью согласен.

— Во! Я не зря тогда сказала, что у влюблённых мозги отключаются, потому думать за вас буду я. Вы подумали, что мы говорить будем, когда к людям выйдем?

— Предлагаешь всё утаить, а про вещи, которые тащим с собой сказать — по дороге валялись, подобрали и жалко выбрасывать было? — язвительно ответил Михаил.

— Нет, когда мы с Полигона выберемся, там понятно: императору и кому он разрешит всё рассказываем как есть. Миша тоже сам разберётся, кому из своих он доверяет настолько, что готов рассказать вообще всё. А вы подумали, что насчёт Храма — не мы одни такие умные? И что даже если все, как мы поначалу, решат — вокруг другая планета, то самая логичная точка сбора — это Храм истины? Тем более с самого начала амулеты связи и компасы на него указывают.

Алиса гордо посмотрела на растерянные лица друзей. Михаил задумчиво подтвердил:

— Согласен. Не сообразил, что действительно, там могут быть люди, много, а сходу, как я рассчитывал, в Храм мы попасть не факт, что сможем. И придётся как-то объясняться. Судя по твоему горящему энтузиазму, у тебя уже идеи есть?

— Внимаем вашей великой мудрости, о наимудрейшая, — ехидно отозвалась Оля.

— Внимайте, — снисходительно дозволила Алиса. — Если коротко. Когда мы в лаборатории были, я там в Информационном секторе нашла такую вот забавную штуку. Рекламно-информационный буклет исследовательского полигона «Венера-два». Там в начале про сам Полигон информация — это если будут вопросы, откуда мы знаем вообще, что вокруг такое. А дальше в конце и реклама Игр, и просто экскурсий в обычное время. В общем, пока смотрите, а я изложу свою идею, как нам объяснить, откуда у нас пистолеты, аптечки и остальное.

Алиса передала небольшой красочный буклет на два десятка страниц бумаги из пластика. На обложке гордо сияла Венера, разделённая синей чертой пополам. Одна часть изображала планету сейчас, буровато-оранжевую, пустую, мёртвую. Другая часть была нарисована зелёной и полной жизни. Михаил покрутил буклет в руках и задумчиво поинтересовался:

— Что интересно. Когда мы собирали рюкзаки и согласовывали список вещей из лаборатории, ни про какой буклет речи не было. Алиса, вот честно признавайся: чего ты ещё втихаря спёрла?

— Вот честное слово — больше ничего. Я про буклет для нашей легенды ещё там подумала, просто сказать забыла второпях.

На друзей при этом Алиса смотрела настолько честным взглядом, полным искреннего недовольства — её подозревают, что Михаил с Олей переглянулись и не сговариваясь решили: точно врёт, и чего-то взяла втихаря ещё. Михаил же мысленно сделал себе заметку чуть позже на Алису надавить и заставить перетряхнуть рюкзак. Ничего отбирать он не собирался, раз уж взяла и тащила, но нужно было точно знать, что никакие вещи их потом не втянут в неприятности.

Вопреки тому, что они воображали, сидя в лаборатории, проколы пространства оказались ни тоннелями, ни фантастическими порталами. Просто идёшь по определённому куску местности строго определённым маршрутом — и в какой-то момент ты уже за сотню-другую километров отсюда. Самым противным в таких «коротких» переходах между глобальными локациями была довольно резкая смена окружающей обстановки. Вроде бы ты идёшь, спокойно глядя на деревья и зверушек вокруг тебя, потом в глазах с полсотни шагов начинает двоиться — и внезапно понимаешь, что вокруг уже совсем иные места. Причём попробуешь сразу обернуться и посмотреть назад — то прежней зоны ты не увидишь: переход односторонний, и если попробовать вернуться по своим же шагам, останешься всё там же. Вот и сейчас друзья вроде бы только что шли по осенней уссурийской тайге. Высились дубы и чёрные берёзы, осины, липы, маакии, пространство между которыми заполняли кусты шиповника и таволги, иногда образовывая густые непроходимые заросли. А сейчас лес был совсем иной, скорее ближе к южному полушарию. Сплошные акации, причём размерами в три, пять, а то и десять человеческих ростов. То тут, то там, как сторожа леса, высились деревья незнакомой Михаилу породы, высотой метров под сорок, с прямым стволом, который венчал шар ветвей с удлинёнными листьями. А где-то вдали высился заметный даже сквозь свод ветвей гигант бразильского ореха, высотой все шестьдесят метров.