— Там, — гоблин, не отрываясь от книги, протянул руку в некоем направлении.

— Что — там? — уточнил я.

— Где — там? — не понял гоблин. — А! Директор! Прямо до упора, потом направо. Там лифт, только он не работает. Еще раз направо, там лестница, по ней — на третий этаж. Кабинет триста один, найдешь же?

— Читать умею, — нашелся я с ответом.

— Вот и молодец, — обрадовался гоблин, вновь отдавая должное печатному слову.

Пошел, повернул направо, потом еще раз. Взбежал на третий этаж — не уставая радоваться новым своим легковесности и бегучести.

Постучался, вошел.

Встретили меня странно.

— Задрали вы своими проверками, — сообщил мне, не вставая из-за стола, крупный худой дядя в пиджаке: неопределенного возраста эльфийский квартерон, если судить по внешности, повадкам и глубоко посаженным глазам. — Вчера же только!

— Вчера было воскресенье, — поделился я наблюдением.

— Тогда в пятницу!

— Да я вообще не по этой части, — возразил я. — Морговские мы. Посчитать кое-чего. Кстати, здравствуйте.

— Тогда привет, раз не проверка, — обрадовался дядя. — Вэллаир Усманов. Можно по-простому, Вил Нургалиевич. Директор всего этого… Великолепия.

— Иван, — представился в ответ.

— Что считать-то собрался, Ваня? — с некоторой долей снисходительного превосходства уточнил директор крематория.

— Да все, как обычно, наверное, — я потащил наружу из сумки лист описи. — Из пункта А в пункт Б выехала труповозка, на борту — эн подданных, усопших, комплектных частично. Дано: посчитать, сколько доехало. Простая сверка.

— Бухгалтер? — хохотнул Усманов.

— Прозектор, — не согласился я. — И упокойщик еще.

— Дела, в смысле, тела мы, допустим, сведем и посчитаем. Или наоборот, — неожиданно воодушевился директор. — Правда, есть тут еще один момент, как раз по твоему профилю. Который «и еще».

— У вас тут, говорят, столовая, — намекнул я. — Кормят, говорят, вкусно.

— И много, — согласился директор. — Сам там обедаю, и ужинаю еще иногда. Давай так: ты посмотришь наш сложный момент, с меня два… Нет, три талона на обед!

«Надо же», умилился я понятию, знакомому еще по прежней, советской, жизни. «Талоны на обед… Поможем товарищу. Или подданному, но все равно поможем. Вот так и стал ты, Йотунин, работать за еду».

— Это что? — удивился я, первым входя — директор даже приоткрыл передо мной дверь — в большую комнату, расположенную под самой крышей здания.

Передо мной предстала картина из тех, что ожидаешь меньше всего: вместо гор неучтенного и ненужного хлама — тщательно вымытый пол, аккуратно выкрашенные стены, чистые стекла окон, витрины… А также — экспонаты внутри этих витрин.

— Известно, что, — поделился директор, входя следом и прикрыв за собой дверь. — Крематорию двести лет, на века строили, да и я тут работаю со дня постройки… Музей это. Инициативный, существует на средства работников. В смысле, на мои.

— Богато, — восхитился я. — Можно посмотреть?

— Успеется, — возразил директор. — Сначала дело, потом обед, потом — гляди, сколько влезет. Можешь даже фотографировать, если есть, на что.

«Фотографировать», подумал я. «Если дословно с эллинского — светописать? А то фото то, фото сё… Понятно теперь, что за фото такое. Светопись, она же светография!»

— Делу — время, — согласился я.

Мы прошли мимо нескольких витрин, уперлись в одну, самую большую.

Внутри той, на красной бархатной подушечке, подсвеченный нарочно устроенными лампами, возлежал череп, причем не человеческий — вернее, не совсем. Расчистка не оставила при черепе ничего, кроме кости, но, будь бывшая голова комплектной — уверен, уши были бы острыми.

— Впервые вижу череп эльфа! — обрадовался я. — В смысле, такой чистый череп, и такой целый!

— Наследие предков, — усмехнулся директор. — Нет, не моих. Просто первый, кого привезли на кремацию, те самые двести лет назад. Тогда ему уже было под две тысячи, мертвому. Я после проверял, недавно совсем — так и есть, радиоуглеродная датировка не врет.

Я покивал уважительно: ему бы музеем заведовать, директору крематория! Впрочем, он, в некотором роде, и так…

— И что с ним? — осведомился я. — Красивый такой, лежит себе.

— А ты точно упокойщик? — осведомился директор. — Или так, для красного словца, приврал?

— Не извольте сомневаться, — я поджал губы: не люблю, когда меня обвиняют во лжи, тем более — безосновательно. — Сейчас посмотрю.

Точно ли я, блин, упокойщик. Неточно! Некромант я, первая буква «эн»!

Раз директор говорит, и даже готов платить — хоть обед, все не бесплатно — значит, что-то тут есть. Прислушался. Тишина, но все же — лучше уточнить.

— Тут, с черепом этим, постоянно что-то не то, — решил просветить Вил Нургалиевич дремучего меня. — Пару раз чуть не выбросили, мол, ненастоящий… Спасибо хоть, не пластмасса! Теперь вот, шумит иногда. Песни поет, сказки рассказывает — подвиги какие-то, снежное копье, двенадцать звезд. Иногда — даже громко. Персонал пугается!

— Настоящий… Уверены? — не удержался я от подколки, как бы пропустив мимо ушей описание проблемы.

— Сейчас, — директор крематория извлек из кармана пиджака маленький бронзовый ключ. — Он тут один, от всех витрин, больше для порядку, — будто извиняясь, пояснил владыка печей и пепла.

Открыть витрину — пара пустяков, тем более, что судя по отсутствию всякого лязга и скрипа, за состоянием замков и петель в этом музее следили не менее пристально, чем за отсутствием пыли и чистотой стекол.

Череп перекочевал с бархатной подушки прямо мне в руки.

— Хорошо, — поблагодарил я. — Физический контакт. Так проще.

— Знаю, — умудренно согласился эльфийский квартерон.

— Есть здесь кто-нибудь? — поинтересовался я, встраиваясь ментальным щупом в некротический план.

— Здесь, так-то, крематорий! Конечно, есть, — обрадовался кто-то. — Некромант, что ли?

— Он самый, — согласился я. — Только я это, по делу. Потом поболтаем как-нибудь.

— Точно? — усомнился голос. — Хотя да. По делу — так по делу. Что нужно?

— Не «что», а «кого», — фраза эта, произносимая постоянно, меня уже откровенно достала. Верно, так сказывается разница культур и языков, намешанных в этих краях в количествах: иного объяснения столь частому употреблению уточняющих конструкций подобрать не получается. — На последнем этаже, в музее, эльфийский череп. Который внутри самой красивой витрины.

— Он там один, — ответил голос. — Сейчас позову.

— Ты сам-то кто? — решил спросить я. С мертвыми, знаете ли, надо быть куда более вежливым, чем с живыми.

— Печник я местный, Степанычем звали, — охотно представился голос. — Жил, жил, трудился, потом, вот, помер, тут же сожгли, как и хотел. Решил остаться, почти при деле, да и куда они тут, без меня… Ладно, некрос, зову я твоего галадрим.

— Погоди звать, — вдруг решил я. — Сначала пару слов. Он, эльф — вообще кто? А то тут живые напрягаются.

— Не знаю я, — ответил мертвый печник. — Сам-то он говорит, конечно, но это ж перворожденный! Туману напустит, песен споет, сказок расскажет! Вроде как, царь он какой-то, был, давно. Если не врет. Хотя у этих остроухих — одна долина, полтора шалаша, пятнадцать эльфов населения — сразу царь… Сам спроси, короче.

Незримый мертвец будто напрягся: так делают живые гоминиды перед тем, как особенно громко закричать.

— Эрейнион Фингонович! Тут до тебя!

«Намо Мандос и его коммандос»

Мелькор

[От героя. Сервитут. 10 июня 1985 года, понедельник.]

— В памяти моей сего не сохранилось, — дух мог пожать плечами, а мог — и не пожать. Все равно ментальный щуп, даже запущенный на некротический план на всю длину, картинки не дает, да и звука — тоже. Только ощущения, которые всякий некромант для себя определяет так, как привык. Я вот — акустически.