Потом отринул глупые мысли и двинулся на работу: работать. Провожать меня было некому — страшно побелевший Зая Зая остался на болоте, и даже в сервитут я ехал сам, оседлав трицикл с трудом и опаской.

День был пасмурный: явно собирался дождь, в отдалении клубилась огромная туча — ветер гнал ее примерно в нашу сторону, но тут никогда нельзя быть уверенным до конца!

Подумалось вдруг: если молнии вновь станут бить куда-то в Дербоград — брошу все, пробегусь — пусть даже и пешком — до дома-на-болоте. Очень уж неплохую прибыль принесла та, предыдущая, непогода! Правда, надо будет потом как-то объясняться с егерем: не уверен, что ответ «сижу, никого не трогаю, боюсь выйти за дверь» сработает во второй раз и при схожих обстоятельствах.

Ладно, это все были фантазии.

В реальности и прямо сейчас мне нужно было попасть в морг, так и остающийся, отчего-то, главным городским — несмотря на расположение в сервитуте.

Колобка я увидел еще на крыльце: тот явился на работу несколько позже, чем обычно и пытался теперь вкатиться вверх по слегка крутоватым ступеням.

Еле сдержав первый порыв — подтолкнуть начальство со стороны афедрона — я зашел слева.

— Здравствуйте, Иватани Торуевич, — поздоровался я вежливо. — Поздравляю Вас с наступившей неделей!

Пакман остановился, повернулся, изобразил улыбку на круглом своем лице.

— День прошел — уже событие, неделя — праздник? — уточнил он. — Привет! Мне как раз ты и нужен, и не только мне одному.

— Всегда готов! — честное слово, имей моя обувь каблуки, я бы ими прищелкнул. Однако на работу я хожу в мокасинах… Чисто твой индеец, пацаны подметили верно! Вскидывать руку тоже не стал — мало ли, что такой жест означает здесь и сейчас: совершенно необязательно, чтобы местные бойскауты… Неизвестно, водятся ли здесь вариации на тему юных пионеров.

— Это хорошо, что готов, — немного рассеяно ответил начальник. Мне показалось, что тот уже немного про меня забыл, и снова примеряется взглядом к небывалой крутизне ступеней. — А, ну да! Давай, для начала, войдем внутрь!

Вошли, пусть и — конкретно я — ненадолго. Колобок честно выждал время: я накинул все тот же, слегка волшебный, халат, более или менее удобно устроился за столом, открыл, за позабытой прямо сейчас надобностью, некий отчет.

— Я это чего, — встрепенулось начальство, и мне подумалось: а не успел ли Пакман уснуть? — Как ты относишься к командировкам? — немного вкрадчиво спросил толстяк.

— Как к работе, — пожал плечами. — Пункт назначения, задачи. Транспорт.

— Ехать недалеко, — оживился начальник, ожидавший, судя по тону, решительного сопротивления новой инициативе. — Но транспорт… Все равно будет.

— Только я не вожу эсо… машину, — оговорившись, решительно применил я выученное слово. — Как-то не сложилось.

— А тебе и не надо, — хохотнул Пакман, радуясь непонятно чему. — И мне, заодно. Есть тут один, за рулем.

Машина ожидала меня на заднем дворе: я вышел через главный вход, обошел здание по периметру, и там, в середине обнесенной решетками площадки, обнаружил ее. В смысле, это: легковой мобиль класса седан, старенький, квадратных форм и тесный внутри даже при взгляде снаружи. Общее впечатление только усугубляла неожиданно глубокая расцветка — темно-фиолетовая, с некоторым даже металлическим отливом.

Назвать ни марку, ни, тем более, модель, я бы не решился, поскольку так и не сподобился полистать местные справочники: сами понимаете, недосуг.

При машине, на уместном сиденье, обнаружился водитель — тот самый, который один, тут, есть.

— Здрасьте, — помахал я рукой, пробуждая шофера от утренней дремы.

— Привет, — буркнул тот. — Куда?

— Щас, — я развернул путевой лист, выданный мне, честь по чести, в отделе транспорта. — Крематорий.

— Который у реки или который на горе? — водитель решил, что здорово подколол новичка: даже собрался рассмеяться. Однако я уже был в курсе дела — чуть раньше и совершенно случайно просветил кто-то из охранников.

— Оба, — совершенно серьезно сообщил я. — У реки. И на горе.

— Паря, крематорий-то один! — почти торжествующе сообщил водитель.

— А я как сказал? — сделал я невинное выражение лица. Осталось только ножкой шаркнуть, честное слово.

— А, ну да, — шофер будто бы утратил ко мне интерес, но для чего-то же меня сюда отправили те, кто не послал?

— Вот, — оконное стекло со стороны водителя было приспущено, но совсем чуть-чуть: для воздуха, поэтому я не стал давать путевой лист никому в руки — только прижал тот к стеклу.

— А, ну ладно, — водитель вчитался в печатный текст. — Падай, погнали.

Я обошел мобиль, открыл пассажирскую — переднюю — дверь, да и уселся.

— Закрой, — потребовал водитель. — Хлопнешь — прибью!

Не, не прибил: вместо этого завел неслышимый двигатель и тронул машину с места. Решетчатые ворота перед нами открылись сами собой — или, что вернее, кто-то, нас сейчас видящий, нажал на кнопку или дернул рычаг.

Казанский крематорий… Внушал.

Довольно объемное здание его, выстроенное из тяжеловесных форм красного гранита, высилось на обрыве над рекой: парой сотен метров ниже нес свои не самые чистые воды местный приток Волги, вполне себе река, именуемая просто и без претензий: Казанка.

Я прикинул — получилось, что приболевший Водокач поселился на берегу той же речки, только немного подальше, за двумя или тремя изгибами русла.

Так вот, крематорий.

— Солидно, — поделился я первым впечатлением.

— А то, — согласился водитель. — Не местный, что ли?

Мы вышли из машины, и шофер немедленно закурил.

— Ну, почти, — не стал отрицать очевидного я. — Всякое бывало.

Постояли, посмотрели.

— Труба-то! И это, сверху… — я вернулся к интересной теме.

На самой вершине отдельно стоящей, квадратной в плане трубы, постоянно крутилась какая-то фигура, напоминающая то ли трехзубую вилку, то ли поднявшего руки кверху человека, одетого, притом, в широкую складчатую драпировку.

— Печи под землей, понятное дело, — согласился так и оставшийся безымянным шофер. — Потому и труба. Тяга, все такое… Дым сносит на реку.

— Должно быть наоборот, — не понял я. — Вон, ветер. С реки же. Или не всегда так?

— Всегда, — водитель — совершенно явно — обрадовался возможности поговорить. — На то и фигура… Ярканат-кеше*, как мы говорим.

— Ә син татар кешеме әллә**? — проявил я понимание.

[*Летучая мышь-человек (татарск.)]

[** Ты татарин, чтоли? (татарск.)]

— Югыйсә син үзең күрмисең! — почти удивился шофер, и повторил на местном диалекте советского языка: — Будто сам не видишь.

— Слышу, — уточнил я. — Так что с ярканатом? — слова «летучая мышь» и «человек» по отдельности я, конечно, знал, но такое их сочетание встретил впервые. Человек-летучая мышь — это, наверное, вампир, фигура неприятная и к демонстрации на весь гор… то есть, конечно, сервитут, непригодная.

— Ветряной проектор это, — сообщил водитель. — Как мельница, только наоборот: дует в нужную сторону. Сам понимаешь, не дело пеплу лететь в город — мало ли, кого перед тем сожгли.

— Заодно, выходит, прах — развеять над водой, — понял я. — Романтика!

— Ладно, романтик, — засобирался шофер. — Ты как обратно? Самоходом или подождать? Я, так-то, могу и потом приехать. Через пару часов.

— Давай так, — согласился я. — Зовут-то тебя как, скажем? — вдруг вспомнил.

— Бахыт, — водитель протянул руку. — Я думал, ты и не спросишь.

— Ваня, — ответил я. — Извини, так получилось. Больно уж ты…

— Неприветлив? — догадался водитель. — Ага, я такой.

До кабинета директора я добрался очень просто: на проходной крематория не обнаружилось никакой охраны, кроме очень пожилого и к происходящему безразличного гоблина, едва видимого из-за входной стойки.

Тот, вооружившись огромными очками — минус, навскидку, семь, или даже больше, — читал книжку, аккуратно обернутую в газету.

— Мне бы к директору, — попытался я привлечь к себе внимание. — Йотунин моя фамилия.