— Венец Судьбы, — сказал он. — След привёл в мой регион. Столица в ярости оттого, что самое защищённое хранилище мира оказалось дырявым, и прислала ко мне свою лучшую гончую — обнюхать мой дом. — Он наконец отошёл от окна, и свет лёг ему на лицо. — Я ничего не упустил?

— Почти ничего. — Я выдержала паузу. — Кроме того, что лучшая гончая обычно начинает с хозяина дома.

На лице генерала возникла лёгкая полуулыбка. И от этого мне почему-то стало горячо, как будто внезапно дохнуло жаром пустыни Салиях.

— Разумно, — сказал он. — Я бы на вашем месте в первую очередь подозревал именно меня.

— Вы предлагаете внести вас в список?

— Я предлагаю не вычёркивать меня из вежливости. — Он смотрел в упор, и в этом взгляде не было ни страха, ни вины. Было что-то куда более опасное. Интерес. — Вежливые следователи раскрывают мало дел.

Я повидала достаточно допросов, чтобы знать: невиновные нервничают, виновные потеют, а вот так ровно держатся только двое. Те, кому и правда нечего скрывать. И те, кто всё уже просчитал — и потому давно перестал бояться.

На первого генерал Фераро похож не был.

— У вас есть версия, — сказал он вдруг. И это не было вопросом.

— У меня есть инструкции, — ответила я. — И ни в одной пока не значится делиться версиями с человеком, чей дом я приехала обнюхать.

— Хорошо. — Он кивнул, будто я только что подтвердила что-то, что он и так знал. — Держите её при себе. Я ценю людей, которые умеют молчать.

И на несколько мгновений в кабинете воцарилась тишина. Но не такая, как в остальном здании, не настороженная, а тишина, которую каждый использовал по-своему. Эта тишина дала каждому из нас время подумать, и принять решение.

Я стояла напротив того, кого мне велели бояться, и ловила себя на странном.

Я не боялась. Я предвкушала. И это пугало куда сильнее.

— Добро пожаловать в Акрру, госпожа Ставицкая, — сказал генерал Фераро, и в его голосе мне послышалось что-то почти похожее на нежность — и оттого совсем не похожее ни на что хорошее. — Я очень ждал вашего приезда.

Меня предупреждали, что он меня возненавидит.

Но никто не предупредил, что он будет мне рад.

* Альберт Фераро *

Попаданка. Она была из тех, кого Фераро ненавидел. Он не делил их на мужчин и женщин, он даже не помнил лиц тех из-за кого погибла Ева. Он тогда сорвался и сжег всех, кто был там на месте аварии. Его оправдали, учитывая обстоятельства дела и его заслуги. И даже разрешили вернуться на службу. Для всех он был нормальным, насколько это было возможно в его ситуации. А на самом деле он жил только ради одной цели.

Что же касается тех, кто приходил в их мир из-за грани то они просто слились для него в один общий ненавистный образ.

Позже он научился жить и даже взаимодействовать с ними, без них никак, особенно в инквизиции. Но сейчас ему предстояло нечто другое.

Она должна была стать его оружием, а для этого она должна поверить ему, довериться. Женщину можно ввести в заблуждение, только если она сама готова на это.

Дверь за ней закрылась мягко, значит вышла она в том состоянии, которое он и добивался. Немного удивления, немного растерянности и женского интереса. Сам Альберт ещё долго стоял у окна, глядя, как играют блики фонарей на тёмной поверхности воды.

И в отражении он видел её лицо. Не ту маску, за которой она пыталась скрыться, а другое.

Лицо, которое проявилось, когда он сказал, что ждал её. Она ещё не знала, что это была самая чистая правда, какую он сказал кому-либо за десять лет.

Немного нервное, лицо женщины, не желающей впускать кого-то в ближний круг, настолько, что за те годы, что она здесь, у неё даже не было мужчины, хотя обычно красивые попаданки никогда не оставались одинокими.

Но вокруг неё ходило много слухов, в частности даже про то, что она именно так и сделала карьеру. Но Фераро выяснил, хотели её многие, драконам сложно пройти мимо привлекательной женщины с такой внутренней силой, но она была приветлива со всеми, но никому не ответила взаимностью.

Драконы делали ставки, и они росли, становясь выше и выше. Арман Роше, перед кем не устояла ещё ни одна женщина чего только не делал, чтобы её заполучить, но и ему это не удавалось. Все считали её стервой, расчётливой и жёсткой. Карьера, вот что её возбуждало. Но Альберт Фераро увидел другое.

А значит он попробует пробить эту крепость.

Никто не знал, но это именно он сделал запрос, чтобы прислали именно её.

Первый же разговор показал, что он не ошибся, — за десять минут разговора она сделала то, чего не сумел бы сделать ни один присланный из столицы следак-дракон. Она посмотрела на него и начала с него. «Лучшая гончая обычно начинает с хозяина дома». Она спрятала свою версию за уставом, но версия у неё была.

Она ему показалась как острый кинжал без рукояти, с какой стороны ни возьмись, раны не избежать. И он сам попросил вложить его себе в руку.

Альберт отошёл от окна. На столе, лицом вниз, лежала фотография — он перевернул её, когда вошёл Гарри с той депешей, и так и не вернул на место. Не вернул и теперь.

Потому что узор не переписывают просто так. За каждую возвращённую нить мир забирает другую. А та, кого в узоре нет, — та, что пришла из-за грани и не вплетена ни во что, — единственная нить, которую можно убрать, не порвав полотна.

Аврора Ставицкая приехала ловить вора.

Она не знала, что приехала, чтобы прожить свои последние дни.

Эту мысль он не позволил себе додумать — навык не додумывать был отработан годами. Он надел перчатки, спустился вниз мимо вытянувшихся в струнку подчинённых и назвал водителю адрес, которого не было ни в одном его рабочем маршруте.

К Кристин он ездил без охраны.

Дом Кристин Конвей стоял на холме над городом. У ворот пахло мокрой землёй и чем-то цветочным, ягодным и свежевыпеченным: в её саду что-то цвело в любое время года — Кристин использовала южное солнце и чёрную землю Юга по полной, в её доме постоянно были заготовки с собственного огорода и пироги.

Дверь была открыта, Кристин никогда не запирала ни кованую калитку, украшенную розами, навечно застывшими в причудливом танце, ни дверь в дом.

«Что можно взять у старой огородницы, кроме гранатовой наливки и банок с вареньем?» — смеясь говорила она, когда он укорял её за беспечность.

Но на всякий случай за домом Кристин всегда следили двое оперативных сотрудников. Генерал контролировал всё. А Кристин была ему дорога хотя бы потому, что она осталась единственной памятью о Еве.

— Привет! — крикнул он, входя в дом.

Кристин вышла с кухни, в белом переднике, с раскрасневшимся лицом, с седыми волосами, выбившимися из-под платка. Окинула его одним взглядом, под которым ему всегда хотелось убедиться в том, что все пуговицы застёгнуты и шнурки не развязались, и обняла. От неё пахло укропом и пирогами с ягодной начинкой.

— Альберт, как хорошо, что ты заехал, а я как раз приготовила твою любимую рыбу и напекла пирогов.

Он знал, что она каждый день готовит его любимый ужин, в надежде, что он заедет.

— Здравствуй, Кристин.

— Садись. Ты вообще ел сегодня? Можешь не отвечать, я вижу, что ты уже сутки на одном кофе. — Она уже уходила на кухню, бросая слова через плечо. — Десять лет кормлю самого опасного дракона империи, как студента. Смотри, узнают в столице — тебя разжалуют из легенды.

Он сел. В её доме он всегда садился, потому что это было единственное место в мире, где не нужно было держать спину к свету, чтобы тебя не прочли. От Кристин было бесполезно скрываться она читала его и так, со светом и без.

Кристин поставила перед ним тарелку с запечённой красной рыбой в сливочном белом соусе, в котором пестрели листочки укропа и икринки, действительно его любимое блюдо, сразу подала чай и вынесла поднос с румяными ароматными пирогами. Сама села напротив, подперев щёку.