Бронированная туша дернулась. Я сразу подал чуть больше эфира в заклятье полупаралича — стараясь не переборщить, еще мне не хватало, чтобы у совсем молодого дурака встало сердце.

— Не хотел по-хорошему, — решил я, — будем с применением.

Я потянулся во внутренний карман. Какой такой внутренний, спросите, в халате? Так пиджак же. Сегодня я был при галстуке, а значит — в костюме-тройке.

— Смотри внимательно, — я раскрыл кожаный футляр. Волшебный значок опричника засверкал всеми красками, отразившись и в глянцевом пластике маски, и в совсем ошалелых очах.

— Отдельная жандармская команда Его Величества опричной стражи по сервитуту Казнь, — сообщил я то, что и без того было написано в удостоверении. — Ротмистр Йотунин Иван Сергеевич. Это вот — тычок за спину, туда, где нервно дышал белый урук, — мой помощник, легендарный герой Зая Зая. А ты, получается…

— Иван Сергеевич! — послышалось от входа в караульную, — господин ротмистр! Постойте!

— Стою, — согласился я и поднял взор.

О, этот даже снял шлем!

Поэтому я сразу признал начальника смены — того хорошего человека, что советовал сходить в столовую. Как давно это было, а ведь будто вчера!

— Бажин, здравствуйте, — откликнулся я. — Ваш орел?

— Да наш, откуда тут взяться ненашим-то? — почти по-бабьи запричитал суровый мужчина.

Я отлично его понимал: за такую ошибку подчиненного расплачиваться будут все — вплоть до начальника охранного предприятия, сидящего, небось, где-то в Москве и в ус, покамест, не дующего. Больнее всего прилетит уже моему знакомцу — старшему смены. Раз уж дело дошло до угрозы действием опричнику при исполнении… А мало ли, что он не знал!

— Набрали, понимаете, почти по объявлению, — повинился Бажин. — И ведь не отказать было — самолично господин барон…

— Не тот ли, что сейчас где-то под Васюганью? Крепит исполнительную систему Державы личным присутствием?

О том, что давешнему полицейскому начальнику вышло почти помилование, я узнал накануне. Крепкому взяточнику и уверенному самодуру именным государевым рескриптом было предписано отбыть под особый надзор, но — не заключенным, а надзирателем. Старшим.

Положительно, традиция поднимать Сибирь проворовавшимся начальством как сложилась при Петре Великом, так действует и до сих пор. Или кто был вместо Петра тут, на Тверди? Надо бы подучить, а то ведь спросят, а я как ляпну!

— Он, — совсем сел голосом старший смены. — Но кто ж знал! Рекомендации были дадены несколько раньше, а мы…

— Божьи не сразу трут жернова, но трут они мелко, — согласился я, снимая с перепуганного лица еще и нижнюю часть маски. — Что скажешь, герой?

— Жопа дырой, — пробурчал Зая Зая тихонько, но я услышал.

— Секст Эмпирик! — ответили изнутри шлема. — Адверсус Математикос!

Ого. Иной бы не признал цитату, даже сам я вспомнил бы, скорее, Лонгфелло, а тут вон — источники.

— Еще и грамотный! — заметил я.

Мне показалось, или Бажин уже готов был заламывать руки? Ладно. В честь эллинского скептика…

— Господин помощник, — сказал я за спину.

— Да, господин ротмистр! — понятливо ответил белый урук.

— Извольте поднять сторожа на ноги, не дело это — валяться среди бела дня, словно вольных профессий лентяй.

Сам же я отменил полупаралич — всего-то двинув пальцами, сложенными козой — как раз и Зая Зая воздвиг сторожа вертикально.

— Орел, — сообщил я снизу вверх: незадачливый юноша оказался выше меня ростом, — комнатный. Полувеликан, что ли?

— Не могу знать, господин ротмистр, — выкрикнул тот, выпучив от усердия глаза.

— Бажин, — позвал я.

— Да, господин ротмистр!

Стояли тут оба, двое из ларца… Ладно. Времени не было, да и дядьку хорошего стало немного жалко.

— Этого, как его… Неважно. Короче, на самую низовую работу. Испытательный срок — неделя. Еще один косяк, и ты понимаешь, что будет.

— Камеры, — тоскливо поделился Бажин.

— Ничего, что камеры, — ответил я. — Мы с помощником сейчас к Пакману, потом к Иванову. На обратном пути отдам тебе предписание, ты — пока приготовь изъятие материала за последние… Пусть будут пятнадцать минут. Да, четверть часа.

— Отмолю, — чуть не бухнулся на колени старший охранник. — Христом-Богом!

— Договорились, — спокойно согласился я. — Мы пошли.

— Ну ты даешь, — своеобразно поздоровался Иватани Торуевич. — Вам, кстати, тоже здравствуйте, господин легендарный герой.

— Доброе утро, — вежливо откликнулся белый урук, я же просто пожал завлабу руку.

— И ничего это не я, — пришлось ответить. — Они сами справились, в рамках внезапной проверки.

— Ах, проверки, — Пакман улыбнулся еще шире, чем делал это обычно. — Добрый ты, Ваня. Или на «вы» и «господин ротмистр»?

— Как пожелаете, — немного смутился я. — Мы чего приехали-то, да еще вдвоем.

— Проходите, наверное, — перебил меня бывший начальник. — И дверь еще прикроем.

Мы оказались внутри — расселись по новым каким-то мягким стульям.

— В КАПО мне сообщили, — начал я, — что вам, Иватани Торуевич, днями передали на хранение и в работу некую тетрадку.

Зая Зая сверкнул глазами, но ничего не сказал. Правильно: за ним не то, чтобы косяк, но…

— Как же, как же, — согласился завлаб. — Передали. Понятно теперь, зачем вас сегодня двое.

И, уже повернувшись к Зае Зае, Пакман дополнил: — А вас, молодой орк, прошу — за ширмочку, раздевайтесь и полезайте в диагност. Там такой ящик с прозрачной крышкой, не ошибетесь. Ложитесь лицом вверх.

— Прям совсем раздеваться? — уточнил зачем-то белый урук.

— Трусы можно оставить, — милостиво согласился Колобок.

Орк ушел за ширму и стал там возиться.

— Твой халат, Ваня, на прежнем месте, — завлаб потер руками. — Идем служить науке!

Меня многое бесит.

Например — канцелярит.

Больше всего — слово «является», которое как-бы-образованные люди норовят вставить в любое предложение. Совсем в любое!

Скажем, «Вадим Петрович является начальником треста» или «мы все являемся участниками событий». Куда являемся? Зачем являемся?

Грешен, грешен. Сам так говорил — еще там, на Земле, пока не случилась одна полезная встреча: меня познакомили со знатным скальдом. Это был знаменитый Хльги Ингварссон, тот самый, прозванный Хундамейстари за особую сноровку в деле дрессировки злых собак.

Причем тут скальд? А вот причем: кто разбирается в грамотной речи лучше волшебника, каждое слово которого — особая магия?

Олег Игоревич — так его звали на советский манер, а он и не возражал — утверждал прямо: «являются только ангелы!».

Я решил действовать по основательной тролльей привычке. Обложился книгами, внимательно те прочел — и согласился со скальдом.

Одно только могу добавить спустя двадцать лет и целый мир: «…и призраки!».

Призрак Менжинского явился очень вовремя, хоть и внезапно: в лучших традициях наркомата внутренних дел старой Земли. Дело было в третьей клети, она же — шаманская. Я спрятался туда для того, чтобы подумать: чтобы никто не нашел и не отвлек.

— Устал, феодал? — призрак поздоровался. Всегда так делает, я уже привык.

— Почти, — задумчиво ответил я. — Голова сейчас отвалится, а чтобы устать — так нет.

— Не надо так. Голова твоя нужна чтобы думать. Всем нам нужна, если считать нас с Гилом частью твоего клана.

— Считать, — кивнул я. — Но все равно.

Призрак уселся в кресло, закинул ногу на ногу и сотворил себе мнимую папиросу: я удивился — не знал, что народный комиссар курил.

— Делись, — потребовал он сурово. — Есть ведь что-то?

— Как не быть, — я вздохнул.

После взял и рассказал о том, что случилось в морге — вернее, только на проходной. Этого — хватило.

— То есть, ты колдовал. Походя, без подпорок в виде посоха и бубна, как цельный волшебник? — нахмурился Вячеслав Рудольфович. — Ой, дурак!