А, да ладно: стоит ли рыдать по волосам, когда голова уже отдельно от шеи?

— Это точка слияния. Когда Ваня Йотунин стал чуть другим. Вторая точка, думаю, вот эта, — мой ноготь ткнул в то место, где кривая «Ваня в 1» нырнула в ось икс.

— Я считаю, что это тот самый момент, когда ты полностью перестал быть самим собой и стал кем-то еще, — перебил меня Иватани Торуевич.

— Или стал совсем самим собой, — ответил я чистую правду. — До того не был, после — стал.

— Так тоже может быть, — согласился Колобок. — Кстати, как именно? Эксперименты со временем?

— Темпоральная физика, — начал я осторожно: не врать! Только не врать! — Штука малоизученная. Просто потому, что всякая наука строится не только на теории.

— Нужен эксперимент, — это в Пакмане проснулся ученый. — И ты его поставил? Кстати, можно ли говорить на «ты»?

— Даже нужно, — кивнул я. — Смотрите, как получилось… Нынешний я — это и старый я тоже. Тролль, алхимик и просто очень толковый парень. Имя такое же, с поправкой на условия.

— Туда и обратно? — улыбнулся завлаб. — А я ведь что-то такое предполагал!

Он протянул мне новый лист — пятый, если верить цифре, проставленной в самом верху. На листе оказался новый график — то самое «туда и обратно», только лежащее на новой плоскости координат.

— Вот ты, Ваня, жил себе, рос, учился. Да, я понимаю, клан.

Я пожал плечами: допустим.

— Вот первый скачок, — дата, на которую показал завлаб, была днем ровно накануне моего пржесидления. — Ты унесся куда-то в прошлое, и я даже знаю, зачем ты это сделал.

— Очень интересно, — я не удержался от ехидства. — Поделитесь? И, заодно, не только «зачем», но и «как»?

— Какие-то клановые техники, — легкомысленно отмахнулся Пакман. — Возможно, артефакт, может, заклятье. Теперь — «зачем», но это очевидно.

— Спасти клан, — снова не соврал я. Догадку ведь нельзя считать ложью?

— Но что-то пошло не так, — отчего-то посмурнел завлаб. — Насколько далеко в прошлое ты провалился?

Эх, знать бы тебе, товарищ Колобок, насколько «не так» и «что именно пошло»!

— Уместнее второй вопрос, — ответил я. — Тот, который вы пока не задали: «из какого года я вернулся обратно».

Может, и правда получиться съехать на путешествие в прошлое?

Это как-то менее опасно, чем переход между мирами: мало ли, кем я был до пржесидления! Может, каким-нибудь демоном из особо опасных, таких, с извращенной логикой — тем, кто может натворить дел даже после того, как перенос лишил его адских сил?

Во всяком случае, на Земле меня уже держали бы в особой камере — и каждый день допрашивали. Здесь же власти — и наука — проявили удивительную беспечность.

— Так, и какой же это был год? — завлабу было так интересно, что аж прямо не терпелось. — И сколько ты жил в том, скажем так, времени?

Врать было нельзя, сказать правду — страшно. «Две тысячи тридцать пятый» — это будущее, не прошлое: мало ли, чего захотят местные власти и ученый люд от того, кто вернулся из грядущего. Надо было придумывать подмену — прямо здесь и сейчас… И тут меня осенило.

В этом мире ведь не знают ислама — на Тверди нишу мусульман занимают христиане-фомиты.

То есть, некий переезд из Мекки в Медину так и остался рядовым событием, почти ни на что не повлиявшим, и само понятие «хиджра» тут незнакомо. Значит, так и будем плясать — от печки до лавочки.

— Я прожил вне этого тела четыреста лет, — совершенно честно ответил я. — Год же, из которого я перенесся сознанием — одна тысяча четыреста пятьдесят восьмой.

Вот, значит, я выложил чистую правду — и даже всю правду!

Завлаб завис — будто старинный счетник, занятый непосильно сложной задачей. Он так и сидел, мой недавний начальник: молча глядел в какую-то точку прямо перед собой и почти не шевелился.

Прошло минуты три или вроде того: я успел сжевать пару печений — не от жадности и обжорства, а только ради того, чтобы убить время и успокоить нервы.

— Четыреста лет, — отмер Иватани Торуевич. — Четыреста! И так давно… Ты ведь должен помнить такое!

— И о таких, — вовремя ввернул я. — Вы ведь понимаете, что обетов на моей душе больше, чем на иной собаке — блох?

— Серьезные ли обеты? — в завлабе очнулся ученый. Вместе с ученым окончательно пришел в себя и он сам.

— Серьезнее некуда, — сурово кивнул я. — Ни снять, ни обойти не получится: традиция утрачена начисто.

— Проверял? — хитро прищурился Колобок.

— И не раз, — я развел руками: мол, обескуражен, но что поделать.

— Хорошо, — неожиданно согласился Пакман. — К этому вопросу мы вернемся потом.

Завлаб укатился в дальний угол и снова стал возиться с бумагами.

Ну, как — дальний: не такая уж она и большая, бывшая моя лаборатория. Моя — это в смысле «та, в которой я работал».

— У меня один вопрос, — спросил я чуть громче, чем до этого говорил. — Мы с Вами, Иватани Торуевич, познакомились несколько позже этой самой, — я ткнул в график, — точки Эс-два.

Тот даже не обернулся.

— Это еще не вопрос, — пожал плечами Пакман. — Давай без предисловий, наверное.

— Тогда вот: откуда все это? Цифры, графики, аналитика? — я все еще сомневался, что Колобок — при всей своей умственной мощи — догадался обо всем заранее.

Эта дверь не скрипела — как и все прочие в здании главного городского морга. Она открылась почти бесшумно, едва прошуршав уплотнителем по кафельному полу. Поэтому нового гостя я не услышал — просто почуял сквозняк. Оборачиваться не стал, потому, что не чуял угрозы.

— Понимаешь, в чем дело, — сообщил новый голос из-за моей спины. — Всех, кто учится в БУРСА, обязательно обследуют, и во время учебы, и через некоторое время после ее окончания.

— Обследуют? — я не понял и не обернулся. Нравится говорить с моей спиной — так на здоровье! — На предмет чего?

— Возможно, это паранойя. Моя, личная, но островитяне, — был ответ, — любят баловаться подменышами. Целая индустрия на это работает, под крылом разведки. Древняя магия неблагого двора…

— Значит, обследуют, — я продолжал говорить с пустым столом — смотрел прямо перед собой. — На случай инфильтрации? Как я понимаю, негласно? Я не стал исключением, и вы ничего не нашли.

— Вернее, не стало твое тело. Нашли же… Сам только что видел. Видел ведь?

Второй вопрос был адресован уже не мне, но Пакману.

— И видел, и понял, — ответил завлаб, все еще копаясь в бумагах.

Новая интересная тенденция: говорить спинами, не иначе. Надо бы ее поломать — мне такое не по душе.

Я развернулся к вошедшему. Не то, чтобы я сразу не узнал голос, но нужно же было сохранить интригу!

Помните, я гадал? Кацман, мол, или Марик? Ждал, что следующим будет кто-то из них…

А вот и нет: это оказался мой хороший знакомый, почти патрон и меценат (уже без всяких почти) — Рикардо Алонсович Баал.

— А мы тут поговорили, — Колобок тоже повернулся лицом — уже к нам двоим — и подкатился ближе. — Оказывается, что…

— Иватани Торуевич! — насмешливо отозвался Баал-младший. — Неужели вы всерьез полагаете, что я не знаю о важных делах, творящихся в моем Институте? Что не слышал вашего с уважаемым Иваном Сергеевичем разговора?

Новая сцена: те же и тролль, изумленный донельзя.

Нет, я так-то сразу понял, что Институт, который морг, структура не совсем государственная — но не до такой же степени? А, и еще мне не понравилось вот это вот, про «слышать разговор».

— И много здесь скрытых… Эм, устройств для передачи звука? — спросил я вовсе не о том, о чем собирался сначала.

— На всю комнату — три электрических и два волшебных, — не стал отпираться аристократ. — Очень уж сложная ситуация с вами, Иван Сергеевич. Уже, конечно, была, но минут тридцать нервотрепки вы нам обеспечили.