Мы подъехали к храму.

Перед храмом стояло оцепление. Оцеплено было примерно на пятьдесят метров от входа в храм, и за оцепление никого не пускали.

Я вышла из машины.

Храм светился. Он светился весь, а там, где ещё утром была вуаль, сиял венец. Вернее, его проекция. Она была огромная, призрачная, но перепутать или ошибиться было невозможно.

Это был он.

К нему стягивались нити. Сейчас я видела их очень отчётливо. Обычно Узор мира был недоступен простому взгляду, его могли видеть только избранные или в определённые дни.

Но сейчас я видела их так чётко, словно они были нарисованы ярким фломастером на белом листе бумаги.

Боже мой, какая это была красота!

Этот Узор был живым! Множество нитей переплетались между собой, и это не было хаосом. Это было именно плетением.

Какой гений смог создать такое?

Я даже на мгновение забыла о своём горе. Вышла из машины и застыла, глядя на эту красоту.

— Аврора!

Я вздрогнула, услышав голос Милоша.

— Да, Милош. Ты видишь это?

— Вижу. Не оторвёшься! Такая красота!

— Красота, — сказала я.

И посмотрела в сторону оцепления.

Там было довольно много людей и драконов. Люди толпились чуть поодаль. Многие, видимо, пришли сюда со всего города, чтобы посмотреть на чудо Узора.

Но никто не знал… Никто не знал, что внутри — он. И что сейчас, может быть, он там умирает, чтобы сохранить жизнь всем нам. Глаза защипало, но я прикусила щёку, до боли, до металлического вкуса во рту. Мне надо было держаться.

Мы с Милошем пошли к храму.

Вдруг меня окликнул женский голос:

— Аврора!

Голос женщины срывался.

Я обернулась. Это была Кристин. Глаза у неё были красные, нос опухший, видно было, что она много плакала.

Мы обнялись.

— Аврора, меня не пускают туда. Ты можешь сказать, что случилось?

— Кристин… Единственное, что я могу сказать, что он внутри храма.

Кристин прикрыла рот рукой.

— Боже мой! Боже мой! Он всё-таки сделал это!

— Откуда вы узнали, что он там?

— Мне сказал отец Ранделл, — призналась Кристин. — Но много он сказать не успел. Кстати, отец Ранделл там, с инквизиторами.

— Хорошо, — я погладила Кристин по плечу. — Если я что-то узнаю, я обязательно тебе скажу.

— Прошу тебя, Аврора. Я не переживу. Я не хочу его потерять. После гибели Евы он единственный, кто у меня здесь остался.

— Держись, Кристин. Всё будет хорошо, — нашла я в себе силы сказать ей.

И мне самой от этого стало немного легче держаться.

Я не одна. Нельзя упиваться только собственными страданиями. Для Кристин это тоже будет ударом.

Мы прошли ближе к храму.

Я увидела Роше.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Жду, — сказал он.

— Ждёшь, когда Фераро умрёт? — Злость во мне поднялась с новой силой. — Почему ты не воспользовался записью?

Роше пожал плечами.

— Не успел.

— Ты снова лжёшь, Роше, — сказала я. — Ты сделал это специально. Ты хотел, чтобы он погиб.

И вдруг выражение лица Роше изменилось. Вместо благородного, красивого мужского лица передо мной оказалось злобное, даже жалкое в этой своей злобности лицо мужчины, у которого ничего не получилось.

Я знала это выражение. Это было лицо неудачника.

— Да, — прошипел мне прямо в лицо Роше. — Я сделал это намеренно. И заметь, ты сама дала мне эту возможность. Так что ты тоже в этом завязана. И будешь жить, зная, что могла его спасти — и не сделала этого. А Фераро…

Роше усмехнулся. И от этой усмешки мне стало ещё противнее.

— Он же герой! И погибнуть он должен героически. Может быть, его даже нарисуют в виде иконы и повесят в храмах, и люди будут на него молиться.

И тогда я ударила. Чётко, кулаком, прямым ударом — по-мужски, прямо в нос.

Мне было ужасно больно. Я разбила костяшки в кровь. Хруст заставил меня надеяться, что я всё-таки сломала ему нос. И это сделало боль в руке для меня почти приятной.

Рядом охнул Милош.

— Получил? — сказала я, наклоняясь к Роше. — Ты и подмётки его не стоишь, жалкий, завистливый червяк. А ещё смеешь считать себя выше людей.

Роше закрыл руками нос и гнусаво сказал:

— Ты пожалеешь об этом, генеральская подстилка.

Я вскинула голову.

— Да, я спала с ним, и рада этому, и я буду с этим жить.

И пошла к храму.

Где-то в глубине души я даже чувствовала благодарность к этому жалкому дракону — за то, что он дал мне возможность выплеснуть хоть немного того, что бурлило у меня в крови. Я даже не знала, что способна на такие эмоции.

Прямо за ограждением стоял офицерский состав инквизиции Южного региона. Я поздоровалась с ними. Никто не сказал мне, чтобы я не подходила.

Тут же стояли и остальные. Я увидела Гарри Фафеля и подошла к нему.

— Гарри, он что, действительно там, внутри храма?

Глаза Гарри тоже были красными, как у Кристин.

— Да, госпожа Ставицкая. Я не успел с ним попрощаться. — Голос мужчины дрогнул.

Я вдруг поняла, как это страшно, когда вот так сильные мужчины стараются сдержать слёзы, но не могут.

— Вряд ли мы его увидим, — добавил Гарри.

И я тоже не стала сдерживаться. Слёзы полились сами.

Но вместе с ними внутри вдруг возникла решимость.

Мне нужно туда. Я должна попасть внутрь храма.

— Гарри, я должна попасть в храм. Как это сделать?

— Госпожа Ставицкая, никак. Супремы запретили кому-либо приближаться к храму вообще.

Тогда я кинулась к отцу Ранделлу. Он стоял немного в стороне.

— Отец Ранделл, я должна попасть в храм. Альберт не может погибнуть. Это не его… не его вина.

— Супремы запретили всем входить в храм.

— Но ведь у вас же есть возможность, — взмолилась я. — Наверняка есть какой-то способ пройти в храм так, чтобы никто не заметил.

Какое-то время он смотрел на меня, и мне уже показалось, что он готов согласиться.

И вдруг небо осветилось белым.

Отец Ранделл вздрогнул.

— Узор… Началось.

И, взглянув на меня, сказал:

— Поздно.

Я посмотрела вокруг. Оказалось, что весь храм охватило белое сияние. Узор над нами зажёгся ослепляющим белым светом и пришёл в движение.

Все, кто находился на площади перед храмом, включая супремов, замерли и посмотрели в небо.

И вдруг стало казаться, что линии Узора начали исчезать.

Раздался крик:

— Смотрите! Он гаснет! Гаснет!

Но это продолжалось всего несколько мгновений.

И вдруг среди белых линий узора стали появляться цветные прожилки. Сначала маленькие, едва заметные, а потом они начали переплетаться в причудливую вязь.

И в этот момент двери храма распахнулись.

Поскольку никто не смотрел на меня, я пролезла под ограждением и побежала к храму. Я забежала в него первой.

И увидела, что в самом центре храма, на недосягаемой высоте, висит Венец. Не просто висит — он крутится. И из него тянутся нити: белые, красные, зелёные, разные.

И больше в храме никого не было.

— Альберт! Альберт! Генерал! Фераро!

Я кричала, металась по храму, заглядывала в какие-то закутки, распахивала двери. Его не было нигде.

Я даже забежала в тот тайный кабинет отца Ранделла, поднявшись по винтовой лестнице. Но и он был пуст.

Я спустилась вниз. В храм уже вошли боевики инквизиции. Вместе с ними несколько инквизиторов в серой форме с металлическим отливом. Я отметила, что, наверное, это и были те самые артефакторы, которых мы вызывали из столицы.

И чей-то голос сказал:

— Забирайте Венец. Ритуал завершён.

Я замерла и с ужасом смотрела на то, как они что-то накинули на Венец, и он начал медленно опускаться вниз.

Кто-то из них вдруг со смехом воскликнул:

— Эй, генерал, не волнуйтесь, мы с вами будем осторожно обращаться. Нежно.

И все заржали.

Меня захлестнула такая волна злости. Они ещё издеваются над ним!

И я, распихивая огромных мужчин, бросилась к венцу, схватила его руками — и неожиданно почувствовала, что он тёплый. Почти горячий. Мне даже почудилось, что у него был пульс.