— Кэ-Ха-НИИ? — загрустил барон. — Тогда понятно.

— Вот, разве что, огнестрел… Есть одна мысль, но тут — егерь опасно прищурился — с условием.

«Когда очевидцы молчат, рождаются легенды.»

Илья Григорьевич Эренбург

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 4 июля 1985 года, четверг.]

Меня зовут Зая Зая. Я — черный урук.

Сейчас вам стало скучно.

Урук-хай не может говорить интересно. Особенно — о себе самом. Может похвастаться, может похвастаться громко. Бахвальство — наша фишка, как сказал бы не помню кто.

Я — легендарный герой.

«Вот», — скажете вы. — «Уже гонит!»

Я не виноват. Так получилось — случайно или почти.

У меня есть друг. Друга зовут Ваня, он тролль.

Еще он охренительный варщик: типа, алхимик. Варит зелья, эликсиры и всякое такое: всё, что угодно сварит, тролль лысый! Даже если такого не бывает на Тверди: придумает.

Про лысого тролля — это я не ругаюсь. У него реально нет волос — кроме ирокеза на башке, правда сам он ругается и говорит, что это не ирокез, а мохавк.

Так-то он от роду волосатый, потому, что лесной: облез Ваня нарочно — тоже кое-чего сварил.

Со мной бывает такое, уручье: вот я стою и что-то умное делаю, говорю или отмалчиваюсь. А вот уже сотворил дичь, хрень или ересь, и я не один таков: все урук-хай такие. Вот и в этот раз — накатил сдуру белки.

Белка — это не для белья, типа отбеливатель — такое даже уруки не пьют. Даже Ваня не пьет. Белка — это зелье для шкуры.

Выпил, и сначала стало смешно: черный урук белого цвета — ржака!

Потом вспомнил: урук этот — я сам, и сразу стало малость не по себе.

Но это ладно — я не умею долго огорчаться, грустить не могу совсем, урук же! Был черный, побелел? Учесть, запомнить, жить дальше. Сложно вот что: белых уруков не бывает, а здесь сервитут, значит, вокруг — хтонь. Хтони.

Всем местным с детства говорили, учили, били по башке: если кто-то выглядит как херново чучело, это оно и есть. Сначала руби, потом спрашивай — останешься целее.

Стремный вид — это всегда мутация. Такое опасно даже для урук-хай, и особенно, если оно само и есть черный орк. Видишь белого орка — прибей, чтобы не мучился, если получится. Я бы точно прибил.

Вот я и сидел себе такой на даче, мал-по-малу делал дела. Разлива всякое — по бутылкам, чтобы было, как настоящее.

О чем речь? Это вы у Вани спросите. Он умный, лучше меня знает, чего можно и о чем нельзя.

Было ли скучно? Да хорош! Когда урук-хай нечем заняться, они меняют мир… Так и вышло.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. 3 июля 1985 года, среда. Ретроспектива.]

— Ты чего прискакал-то? — спросил меня Ваня тем же вечером. — Я страшно рад тебя видеть, и был, и прямо сейчас… Но очень уж внезапно. Пусть и вовремя.

— Урук решил, — пожимаю плечами, — урук сделал.

— Хорошо, — Ваня — редкий зануда, пусть и мой друг. — Как тебе это удалось?

— Что именно, — уточняю, — а?

— Да все! Водокач, Зилант…

— Кувалда еще?

— И молот! Его ты где побрал? Не в сарае же!

— С кувалдометром сложно, — пришлось объяснять. Ваня такой, он не отстанет… — Давай я это, с начала?

— Или так, — согласился братан.

Я крепко укусил воздух. Начинать было стремно, пусть и надо.

— Мы говорим «урук», имеем в виду «дебил», — начал я. — Не возражай, а то собьюсь!

Ваня показал жестами: мол, мочи, черно-белый.

Мы с Иваном сидели на случайном диване: тот уцелел после того, как танк сломал дом и одна из стен сложилась наружу. Диван был пыльный, стоял криво, торчали пружины, но в целом ничего.

Лысый тролль поднялся на ноги, показал жестом круглое, двинулся в сторону.

«Осмотрюсь», понял я. Не, ну все верно: мало ли — кто чужой подберется незаметно?

— Ты говори, — предложил Ваня. — Я тебя и отсюда хорошо слышу.

— Уруки — хорошие, — решил я вслух. — Даже лучшие. Машина для убийства, только живая и без тормозов.

— Вот-вот, — тролль обошел кучу кирпича и заговорил громко: видимо, никого не нашел. — Вам даже автоматы не дают.

В оконцовке тролль хрюкнул: он так смеется. Я понял — это Ваня так пошутил. Шутку я не выкупил, но это ладно: можно было спросить после.

— Все бы хорошо, — сказал я, — если бы не то, что у меня не все дома.

— Я тебе больше скажу, — перебил меня братан. — У тебя не то, что дома не все, у тебя там совсем никого нет, и дверь болтается на одной петле!

Друг плюхнулся рядом. Поднялось облако пыли: стало ничего не видно и трудно дышать. Только я урук, мне пофиг…

— Ну да, — я понял правильно и не стал обижаться.

— Не понимаю, зачем ты это все напоминаешь, — не понял тролль. — Очевидно же, так-то!

— Это важно, Вань. Потерпи малость, — попросил я. — В общем, тяпнул твоего зелья… Сидел на даче, и жопой чуял: что-то не то.

— Поумнел, что ли? — опять пошутил братан.

— Я бы тогда башкой чуял, а не этим самым. Если бы поумнел.

И тут Ваня достал диктофон. Сказал — надо записать, а я что? Я ничего, надо так надо.

[От Заи Заи. Сервитут Казнь. Еще раньше, ретроспектива.]

Старик Зайнуллин явился на третий день. Я такого не ожидал: думал, что для призыва нужен некромант, то есть — хотя бы шаман-первак.

— Тут место его силы, — я и спросить не успел, а этот уже ответил. Мысли прочитал, что ли? — Начальника. Друга твоего.

Я осознал и проникся — вернее, попытался, и вышло так себе.

— Смотри, чего, — продолжил призрак. — Ты вот нынче белый. Знаешь же, как так вышло?

— Еще бы не знать, — озлился я. — Ты давай без этих всяких!

— Поумнел ты, вот что. Стал адекватен — ну, почти.

— Можно подробнее? — попросил я. — В натуре интересно: что откуда растет!

— Давай так, — предложил призрак. — Я тебе, скажем, закину крючок. За леску потянешь позже — хоть Ваню своего расспроси, он знает куда больше, чем видно со стороны и признается он сам.

— Уж понял, — я не стал глупить и спорить с чем-то явным.

— Тут другое, интереснее, — посулил старик Зайнуллин, — только не перебивай, а?

Где-то я такое уже слышал. Или не я?

— Из урук-хай не вышло ни единого легендарного героя. Пока не вышло, и знаешь, почему?

— Ну, у нас же был… — начал было я и тут же осекся. Ненавижу, когда кто-то старый и прозрачный прав! — Нет, не знаю.

— Героизм завязан на организм, — было мертвецки нудно, но пока терпимо. — У всех разумных рас, и урук-хай — тоже. Там сложно. Веришь?

— Верю, — ответил я. — Слушаю же.

— Серотонин… Слышал? Хоть что-нибудь? — призрак растворился в воздухе — для того, чтобы сгуститься ближе, уже над диваном.

— Понятное дело. Глаза смотрят, уши слушают, нос — чует. Ну, если запах. Дальше не знаю. — На самом деле, что-то еще точно было, но вспоминать оказалось лень.

— Жертвы школьного курса, — посетовал старик в пустоту. — Придется пояснять! Правильно оно называется вот как: пять-гидрокситриптамин.

Слово мне не понравилось: злое и обидное. К тому же — знакомое, хоть и смутно.

— В случае, когда речь о нормальной расе, — призрак присмотрелся: типа, не обидно ли?

— Я черный урук, мы ненормальные, — догадался я, к чему тот клонит. — На правду, ска, не обижаются.

— В случае с урук-хай, всем твоим народом, вместо пятерки — семерка. Изомер такой.

— И чего это? — удивился я. — Пятерка, семерка, разница — два!

— Это очень непростое «два», — старик Зайнуллин сгустился, бросил просвечивать насквозь и стал совсем похож на моего учителя. Не какого-то одного, а на всех скопом — всех двоих. — Представь себе…

Захотелось врезать по призрачной роже: та явно выражала сомнение. «Не поймет же», вот какое.

— Серотонин — это еще и запас, — пояснил мертвец. — Энергии, которой колдуют, чтобы ты понимал.

— Это ты про ману? — тут я не совсем болван. Учился же!