— Еще бы, — обрадовался я. — Мясо, если по-татарски! А вот если Ваш, шеф, отец? Он ведь на «Т»…

— Отчество не имеет значения. Только имя и клан! — отчеканил завлаб. — Меняем, как в возраст войдем. Все, каждый. Я, между прочим, первый за сто лет Пакман, чтобы не мясник, не забойщик… Правда, все равно близко вышло. Работа, в общем, та же самая, только вот результат трудов — он того, несъедобен.

— Мясо — это быки, — принялся вычислять я. — Быки — это бойня. Бойня — это шкуры. Ну конечно!

— Вот! — торжествующе согласился Пакман, младший партнер семьи. — Можешь же, когда хочешь!

— Я и когда не особенно хочу, могу, — согласился я.

Доели: благо, и оставалось в тарелках всего ничего.

Нас — вернее, меня, — уже ждали. В коридоре, прямо на выходе из столовой.

— Йотунин? — поинтересовался высокий дядя, железный даже в большей степени, чем мой знакомец из числа егерей.

Железный, уточню, фигурально: ни одного боевого протеза я не увидел — ни снаружи, ни, немного напрягшись, эфирным зрением. Просто дядя был непрост… Очень непрост.

— Опричный инспектор, — представился ожидавший. — Называть фамилию и должность не обязан, согласно директиве номер… Хотя, тебе и неважно, и знать не надо.

— Я Йотунин, — согласился. — Иван. В Вашем распоряжении, господин инспектор!

— Вежливый… Может, еще и умный? — криво усмехнулся дядя.

— Не могу знать! — сделал я предельно придурковатый вид.

— Точно, умный, — заключил инспектор. — Ну, раз ты таков, то и мы будем… Как умеем. — И, обращаясь к вставшему рядом шефу: — Господин Пакман? Я займу Вашего сотрудника ненадолго. Или — как пойдет. Где мы можем переговорить?

«Такая организация следствия, при которой показания обвиняемого оказываются главными и — еще хуже — единственными устоями всего следствия, способна поставить под удар все дело».

Алексей Януарьевич Вышинский,

«Теория судебных доказательств»

[От героя. Сервитут. 27 июня 1985 года, четверг.]

Я понятия не имел, чего стоит ждать от местной госбезопасности — это если я правильно понял само слово «опричнина».

В бытностью свою директором спиртзавода — предприятия, на секунду, стратегического — я был надежно прикрыт от рядовых чекистов всесильным Первым Отделом. На заводе моем такой, конечно, имелся.

Ко мне тогдашнему и тамошнему у Комитета и вовсе не было никаких вопросов. Здесь сложилось иначе.

Переговорить мы смогли на втором этаже: Колобок проводил нас с безымянным опричником до одной неприметной двери — единственной из всех, не имеющей вообще никакой таблички. Ключ от двери нашелся в одном из карманов безразмерного пиджака моего шефа — надетого под халат.

Нас проводили, нас пустили внутрь, нас оставили одних.

— Пойми для начала, Ваня, — поделился опричник. — Это не допрос.

Перед тем он утвердился за небольшим столом, усадил меня ровно напротив и вперил в вашего покорного слугу жесткий взгляд. — Допросы мы тоже проводим… Только не так, не здесь и другим составом.

Я уже передумал хорохориться, и вид делал обреченный — просто на всякий случай, а еще потому, что всякому начальству нравится понимать приниженное положение зависимого лица.

— Существует процедура. К урукам, троллям и прочим антисоциальным расам та применяется автоматически — принять, заковать, доставить, и только после — разговаривать, — словоохотливо пояснил инспектор. — Тебя бы тоже… Доставили, но ты у нас тролль культурный, образованный, грамотный, ни в чем почти не замечен, да и Кацман говорит в твою пользу.

Я почти расслабился: ничего плохого Дамир Тагирович про меня сказать не мог, а значит, и инвестиция в отношения с государевым человеком начала себя оправдывать — и делать это весьма лихо!

— У опричнины нет к тебе претензий, Йотунин, — совсем успокоил меня собеседник. — Пока нет. И, в твоих интересах, а главное, силах, сделать так, чтобы таковые и не возникли очень долго — к примеру, никогда. Ты ведь понимаешь, о чем это я?

Разумеется, я понимал.

— Тут такое дело, господин инспектор, — я решился заговорить. — Мне есть, что сказать, и даже прямо сейчас.

— Интересно, — подбодрил меня опричник. — Говори тогда, раз есть, что.

— Здесь, в морге, я тружусь меньше месяца, — начал я немного издалека. — Все отлично. Условия работы, задачи, отношение руководства — просто блеск, правда, — я вовремя вспомнил о необходимости придерживаться легенды и не выпадать из образа, — мне и сравнить особенно не с чем. Мне здесь нравится.

— Ближе к делу, — напрягся отчего-то собеседник.

Ну, к делу, так к делу.

Поведал — как мог — о странной истории с сектантами и их некомплектными жертвами. Изложил собственные соображения… Набрался наглости, и попросил — почти потребовал — указаний.

— Это хорошо, Йотунин, что ты — такой наблюдательный молодой тролль, — ответил инспектор. Однако, есть дела… Не про твой уровень. История эта нам хорошо знакома и даже понятна, что же до тебя — то сохраняй спокойствие, продолжай наблюдение. Мы с тобой свяжемся.

— Как скажете, господин инспектор, — я сделал вид совсем успокоенный. — Я тогда пойду?

— Конечно, Ваня, — согласился опричник. — Пойдешь.

На стол лег лист бумаги, следом — перо-самописка, наподобие авторучки.

— Сам понимаешь, бюрократия. На-ка вот, прочитай и подпиши.

Я вчитался — сразу же переводя внутри головы убоищное латинское написание на нормальную советскую кириллицу.

«Я, долгий прочерк — видимо, нужно вписать имя и фамилию, — добровольно и без принуждения, выражаю желание сотрудничать…»

Так и день закончился, то есть не весь, а только рабочий.

Домой с работы — почти каждый день, кроме тех, когда не получается — я хожу пешком. Здание морга покидаю через парадный вход, он же выход. Нравится, да и идти так немногим, но ближе.

Поворачиваю направо, топаю по Сибирскому Тракту — наверх, то есть, в сторону центра сервитута, прохожу так несколько кварталов.

Потом — налево, на Примацкую улицу, она же — в устах местных жителей — Первонахская. Улица приметная: по левую, если идти с работы, руку — стихийный базар, на котором торгуют всем подряд, от несвежей еды до севших электрических батарей, по правую — пара обшарпанных жилых домов, до пяти этажей в высоту каждый, да еще — Центр Занятости Молодежи, занимающий, вместе с огороженной территорией, почти целый квартал.

Про Цэ-Зэ-Эм, явление, в условиях апокалиптического царизма нетипичное, стоит рассказать отдельно.

Это четырехэтажное в высоту и очень солидное по площади здание, гранитно-красного цвета — мне даже иногда кажется, что и Центр, и крематорий, строили одни и те же лю… Разумные. Только немного в разное время.

Местные называют Центр Занятости не иначе, как «Второй Первонахский Рынок», намекая на то, что торгуют на приличной территории, попросту, рабами.

Не знаю, я бы не сказал, что это прямо рабство.

Долгосрочные контракты, слегка кабальные, рабочий день длинный, зато зарплата маленькая, прочие условия, плюс — я читал один такой, причем, еще полностью будучи Ваней, и как-то о том вспомнил — крайне сложно, как это говорят мои уличные товарищи, «соскочить»…

Хотя — кого я обманываю! Рабство и есть. Одна разница, что не пожизненное и почти добровольное.

Еще здесь же, у ворот Центра, трутся поденные рабочие — прямо отсюда их и увозят, кого — на работу, иных — прямо на тот свет, как уж повезет с заказчиком.

Постоянно трутся, с раннего утра до самого позднего вечера: многие — не в ожидании честной работы, но, скажем, альтернативного заработка.

Эту компашку я приметил давно.

Парни в нее входили разные — от мрачных, неразговорчивых, крепышей до вихлястых доходяг — последние были еще и постоянно подшофе.

Ребята эти не обращала на меня особого внимания — разве что, провожали долгими нехорошими взглядами, сразу же теряя видимый интерес, стоило мне окончательно пройти мимо.