— Пойдет для начала, — перехватил я нить разговора. — Спасибо, то да сё. Но тут как: вопрос имею.

Или эти двое сговорились, или в эсоциклетном экипаже гном играл роль более важную, чем казалось с самого начала.

— Меня звать Дори. Дортах Дортенштейн, — кхазад представился полностью. Погоняло — Зубила. «А» на конце, вот так. Слышал?

— Допустим, — я почти согласился, хотя про Зубилу узнал впервые от него же самого — вот только что.

В этот момент сбоку и чуть поодаль соткался из воздуха старик Зайнуллин.

Был он бледен, как собственный труп, прозрачен больше, чем обычно, и я сразу догадался: никто из собравшихся умертвие не видит — кроме меня самого.

— Не врет, — прочитал я по бестелесным губам.

— Мне кажется, что вопрос твой не к Гартугу, — уточнил кхазад, — а скорее — ко мне. Так что — задавай.

Дикое, невозможное, небывалое дело: урук-хай не возразил! Зыркнул только исподлобья, и все.

— Отчего вы оба пришли именно ко мне? — я принялся сверлить гнома фирменным своим взором: это когда получается нечто среднее между «будьте любезны, пожалуйста» и «колись, мразь!».

— Зая Зая, как побелел, ходит под Индейцем, — сообщил кхоротышка, явно — с чьих-то слов. — И раньше ходил. Так Марик говорит, а я ему верю, пусть тот и снага.

— Братан, а ты реально ходишь подо мной? — удивился я, и добавил на местном: — Чо, в натуре?

— Не западло, — сурово согласился белый урук. — Ты… Тут сложно все. Учились вместе, друг мой, опять же, сам в авторитете. Короче, долго объяснять, Зубила прав.

— Так, пацаны, — я приложил столешницу ладонью. — Прервемся малость, башня кругом идет. Чай эчэбезме*?

[*Чаю выпьем? (татарск.)]

Чаю никто не хотел, даже я, но пить — стали. Сила традиции, великая вещь!

Сервитут Казань, по-правильному — Казнь, вокруг татары, мишары, чуваши и другие то ли тюрки, то ли нет, чая пьют больше, чем пива и делают это чаще. Чай бывает разный, но сейчас мы пили самый обычный, пусть и хороший-дорогой: серая пачка, написано «Kyakhtinskiy Post», здоровенная казенная печать.

Гном пил аккуратно: держал пиалу за края, тянул неслышно, не прихлебывая. Печенье не брал вовсе, хотя я и выставил того сразу четыре вида, два из которых — вкусные, сам пробовал.

Черный урук из пришлых поступал ровно наоборот: сербал, глотал громко, печеньем чавкал — выбирая, как раз то, что повкуснее.

Зая Зая сидел, глядя в начищенный бок самовара, им же самим перед тем и выставленного: выпил спокойно одну пиалу, дальше — только подливал гостям.

За себя не скажу — со стороны не вижу. Но тоже, вроде, косяка не упорол.

…Завязывать надо с местным молодежным сленгом, вот что.

Зая Зая умнеет не по дням, а по часам, сам же я стал казаться себе не тем, кто я есть. Долой четыреста лет опыта, навыки, умения… Будто во мне все больше от Вани Йотунина, чем от Вано Иотунидзе!

Была в том и положительная сторона: я-прежний, завидев недавнего недруга, запустил бы в того чем попало — хоть огнешаром, хоть ледостоем. Чай бы пить не стали точно.

Настой листа кончился, печенье — тоже.

Самовар я убрал сам — пустой же, несложно. Надо, кстати, спросить приятеля, откуда тот выкопал такой замечательный раритет!

— Короче, Индеец… Или лучше — Иван Сергеевич? — начал вновь кхазад.

— Лучше — Ваня, — разрешил я. — Ближе к делу, да!

— Девочка — это повод. Дойти, заговорить, чтобы не получить сходу промеж глаз чем-то таким, тяжелым.

— Нормально получилось, — я примерно подобного и ожидал. — Дошли, заговорили. Дальше что?

— Мы посовещались, и я решил: идем под тебя, — Зубила, то ли пошутив, то ли нет, остался чудовищно, основательно, по-гномьи серьезен. — Где один урук, — кивок в сторону Заи Заи, — там и два. И гном.

— Зачем это нужно вам двоим, я примерно понимаю, — спокойно ответил я. — Теперь расскажи, для чего это мне?

— Мы не шестерить! — вскинулся урук-хай, слишком долго сидевший без слова. — Это. Вза-и-мо-вы-год-но-е сотрудничество!

— Вот мне и надо понять, в чем тут выгода, — согласился я. — Взаимная, то есть — моя.

— Слухи ходят, — гном зыркнул из стороны в сторону и встопорщил бороду, — что ты, Индеец, собираешь клан!

«Знаете ли, товарищи, что если б этот кирасир не был нашим неприятелем, то я поменялся бы с ним крестами?»

Михаил Загоскин, помощник библиотекаря

[От Дамира Тагировича Кацман-Куркачевского. Сервитут Казнь. 5 июля 1985 года, пятница.]

[Мемуар, начало. Запись ЛХ 7895/341-А.]

Первым на курсе назвать меня было нельзя.

Я старался: увы, часто — менее, чем следовало, особенно — при учебе на казенный кошт. На последнем настоял отец — несмотря на то, что денег на образование в нашей семье не считали.

Главное намерение я имел вот какое: выйти в боевики. Из воинских дисциплин я всегда получал высший балл — двенадцать, и по сию пору бережно храню выданную на сей счет выпускную благодарность начальника Высшего Опричного Училища.

С изящными искусствами и свободными науками дело обстояло многим хуже.

Однако лет с тех пор минуло порядком, и ныне мне уже удается излагать мысли свои связно и понятно — пусть и проскальзывает в тех иной раз привычный канцелярский оборот.

Переломным, как говорят, моментом, стало мое отчисление из корпуса опричной жандармерии — как и некоторых моих товарищей по несчастью, с некоей вероятностью повредившихся памятью по причине контузии головы, меня перевели с сохранением чина в Его Величества Особую Егерскую Службу.

Теперь стал я, Дамир Кацман, наследник отцу своему барону фон Кацман-Куркачевскому, охранитель тех границ Державы, что проложены прямо внутри нее самой. Ныне я — старший егерь южной окраины Сервитута Казнь, пусть и сохранивший подчинение и производство в чинах по линии старой службы. Держава наша устроена сообразно: бывших опричников в ней не бывает.

Мемуар сей не подлежит скорому выходу в свет. Всего вернее, любезный читатель мой ознакомится с этими строками многим позже, чем они будут написаны. Причина проста: как известно всякому думающему человеку, не обо всем, что происходит, следует сразу же говорить вслух.

По-моему, неплохое вышло начало. Мой старый учитель изящной словесности все равно стал бы ругаться, но самому мне кажется, что получилось — хорошо.

Сегодня я расскажу о том, как мне довелось работать с легендарным героем сервитута Казнь — широко известным в узких кругах черном уруке по имени Зая Зая.

[Конец записи]

— Ничего себе у вас тут, — заявил белый урук-хай с порога. — Чистенько. Здрасьте.

Я ждал гостя там, где делал это всегда — в специально для того устроенной комнате Сыскной Экспедиции Казанского Анклава Поволжской Опричнины, сокращенно СЭ КАПО.

— Здравствуйте, — поздоровался я в ответ. — Проходите, присаживайтесь, — сам же уазал на особое кресло, установленное для гостей высокого класса опасности. Так — мебель и мебель, но — не без особого умысла.

— Я, если что, ни в чем не виноватый, — начал орк, заняв кресло. — Ничего такого, чтобы напрячь людей государевых, натворить не успел.

Отметка в блокноте: «Прекрасно владеет разговорной речью. Притворяется полуграмотным простецом».

— Так это и не допрос, — позу я принял почти свободную. — Беседа. И да, я не представился!

— А я вас, господин капитан, знаю. Мы с вами виделись до трех раз — в имении у Ивана Йотунина, и на поле у Змеиной горки — тоже, — обрадовался урук.

— Не принципиально, — ответил я. — Представиться я обязан, даже если это не допрос, а беседа. Еще у нас не очень много времени, и мне не хотелось бы общаться в иных условиях — особенно для того, чтобы наверстать упущенное.

— Как скажете, господин капитан, — серьезно согласился урук. — Время — деньги, так еще мой батя говорил, грунт ему стекловатой.