— Силли мне сказала, — произнесла она, понизив голос, — но я не поверила. Значит, это правда?

— Что правда? — решила я не признаваться.

— Правда, что вы себя потеряли? — спросила женщина, хитро прищурилась и добавила, —Или вы помните, как меня зовут?

А я подумала, что число людей, догадавшихся или знающих, что аэра Оливия потеряла память, растёт в геометрической прогрессии.

— Роза меня зовут, — сказала женщина, так и не дождавшись от меня ответа, — кухарка я.

«Точно, — подумала я, — она и похожа на кухарку и пахнет от неё вкусной едой» Пахло от неё тёплыми сдобными булочками, которые она мне принесла на подносе. И запах выпечки, и мягкая речь Розы всё-таки сподвигли меня на то, чтобы сказать ей правду.

— Да, Роза, ты права. Я многое не помню, и Силли это верно заметила.

Какое-то время Роза молчала, как будто бы тоже собираясь с духом что-то у меня спросить или наоборот рассказать.

И пока она решалась, я сама спросила:

— А как Силли поняла, что я потеряла память?

— Так, аэра, вы у неё поинтересовались, как её зовут! И разговаривали с ней... — Роза замялась, подбирая слово, — ...по-доброму. Вот она и заметила, что вы изменились

«Значит, прежняя Оливия с прислугой не разговаривала «по-доброму».»

— Да вы садитесь, ешьте, а то остынет.

— А это тебе кто велел мне принести, Роза? Аэра Валенсия дала указание меня кормить?

Роза удивилась.

— Нет, я и не видела аэру Валенсию уж два дня как. Она дала указание, что готовить на неделю, и больше на кухню не заходила. У нас сейчас разносолов немного, — Роза вздохнула и вдруг понизила голос, — даже хозяину мясо раз в неделю готовим, аэра Валенсия денег выдаёт так мало, что только на каши и хватает. Она ему даже оранжадов не покупает. А ведь ему их лекарь Номар прописывал!

.

— А что, у хозяина проблемы с магией? — поинтересовалась я, уже зная зачем эти загадочные оранжады нужны.

— Конечно! Лекарь Номар говорил, что спину ему аккурат, где магические каналы сходятся перебило, и теперь магия у него не восстанавливается.

— Роза, а ты его давно видела?

— Вчера видела, он всех позвал, они с Захарием в храм ездили, и он не ожидал, что вернётся. Всех созвал, и попрощался. А как вернулся, снова заперся у себя.

И я заметила, что Роза никак не может решиться и тогда я сказала:

— Я больше не хочу уезжать, буду ухаживать за мужем

Роза замолчала на секунду, и вдруг понизила голос до шёпота, видимо решившись, наконец, мне сказать то, что задумала:

— Аэра Оливия... а если вы не помните... и теперь так настроены, так, может, вы поможете хозяину?

И она вдруг шмыгнула носом:

—Загубит его эта аэра Валенсия, как отца его загубила. Где ж это видано, чтоб мужик, пусть даже и больной, мяса не ел?

И я вдруг прониклась к этой женщине теплом. Потому что она и пришла, и доверилась.

* * *

И я решила, что хватит разлёживаться, надо пойти и вернуть себе свои права. Я же жена? Значит право имею, а то лежу тут, понимаешь в каморке, и мной помыкают, и оранжадов не дают.

И ладно мне, так ещё и над больным издеваются.

И проснувшись утром я отправила Силли найти и принести мои платья.

Я подумала: «Если я тут жила, значит должны быть и платья, аэра Оливия была непохожа на женщину с маленьким гардеробом.»

Вскоре я, облачённая в шедевральное платье синего цвета, с вышивкой и кружевами, принадлежавшее Оливии, а она, судя по всему, любила только модные вещи, причём была настолько уверена в себе, что платьев «под горло» у неё не было: все исключительно с открытыми плечами, в сопровождении Силли пошла наверх.

Сейчас я разберусь, что там с супругом, да и аэре Валенсии надо бы на её место указать.

Было очень странно, что по пути я никого не встретила. Рассчитывала ещё на лестнице столкнуться с Валенсией, увидеть кучу слуг, но никого.

— Силли, а где все? — спросила я, думая, ну мало ли может у них сегодня выходной.

Силли снова испуганно на меня посмотрела и спросила:

— Кто все?

Я пожала плечами, чувствуя неуверенность, а вдруг здесь всегда так пустынно, хотя вспомнила, что когда я вошла в дом, то видела только дворецкого и аэру Валенсию, но ответила:

— Ну, другой персонал.

Силли, мне показалось выдохнула:

— Рис Кристиан, скорее всего на кухне, кухарка наша, риса Роза тоже там, а горничные аэры Валенсии в её покоях.

Я с удивлением взглянула на девушку: «И всё?»

А вслух спросила:

— А остальные?

Силли ахнула:

— Ах, да Захарий, камердинер раэна Итонриада… он почти не расстаётся с хозяином, он, наверное, у него в комнатах.

И я бы, вероятно, себе додумала, что может здесь всё магией убирается и содержится в порядке, но грязь на полу, и…

Подошла к висевшему на стене портрету с изображением какой-то битвы, и пальцем провела по раме.

Так и есть. Пыль окрасила мой палец в тёмно-серый цвет.

И я заметила, как Силли сжалась, видимо, ожидая «грозы» с моей стороны. И я поспешила сказать, чтобы она перестала уже бояться:

— Что-то аэра Валенсия не сильно хорошо следит за домом моего супруга.

И глядя на так и продолжавшую оставаться в съёжившемся состоянии Силли, добавила:

— Силли, перестань уже принимать всё на свой счёт, я знаю, что ты всё это время помогла мне, и не злюсь на тебя.

И это сработало. Вот, я всегда была уверена в том, что с людьми надо говорить.

Мы с Силли прошли на верхний этаж, где, как я поняла находились жилые покои. Я подумала, что может и хорошо, что я пока не встретила аэру Валенсию, а то бы до генерала не дошла, пришлось бы с ней отношения выяснять, а мне не терпелось увидеть того, чей голос я услышала, когда только пришла в себя в храме, и я спросила:

— Где покои генерала?

Силли подвела меня к большим высоким дверям, находящимся в середине левого крыла, и остановилась перед ними.

Я открыла дверь.

И в нос мне сразу ударил запах. Запах отчаяния. Я не буду перечислять, что входит в этот запах. Так пахнут люди, или место, где они живут, которые перестали считать себя достойными жизни. Которые забили на себя и махнули рукой, ожидая конца. Или ускоряя его приход, занимаясь саморазрушением.

Силли осталась в коридоре, я не стала настаивать, чтобы она входила со мной, потому что, глядя на её побелевшее лицо поняла, что она боится этого до обморока. А я, войдя внутрь, прикрыла за собой дверь.

Это была гостиная, когда-то она была красиво оформлена в спокойных зелёно-древесных тонах, но сейчас, когда-то шикарная обивка стен была в дырах, как будто её в ярости рвали когтями или кинжалами, ещё на стенах были подтёки, будто кто-то кидал бутылки с чем-то красящим, и они, разбиваясь, превратили стены в такой вид.

Посередине гостиной стоял круглый стол, на нём большая старинная бутыль, наполовину заполненная чем-то коричневым, а рядом со столом, лицом к дверям, на громоздком инвалидном кресле сидел мужчина, в руках у него был большой кубок из белого металла, и поскольку рука с кубком лежала на коленях мужчина, то было видно, что жидкость из кубка давно пролилась, прямо на штаны, и под кресло. А сам мужчина спал.

Я таких красивых мужиков ни разу в жизни не видела. Нет, ну, может быть, здесь все такие? Хотя вряд ли, я вспомнила лекаря, он был как раз-таки обычным, с привычным обликом.

В углу, на стуле, дремал, видимо, камердинер. Роста мужчина был тоже не маленького, и я подумала, что толкать такое кресло, задача не каждому по силам. Проснулся он не сразу, из чего я сделала вывод, что возможно он составляет компанию своему хозяину, и скорее всего и снабжает несчастного инвалида «питьём».

Увидев меня, он встрепенулся, вскочил и неловко поклонился.

— Аэра Оливия? — удивлённо спросил он.

— Как тебя зовут? — спросила я вместо приветствия.

— Захарий, аэра.