Пакман взял паузу: фраза получилось длинноватой.

— Теперь, — отдышался шеф, — это не город, но сервитут. Почти уникальный: хтони-то рядом нет! И называется он — года с двадцать девятого, что ли, по-новому: Сноармейск!

Ух ты, как интересно! Появилось у меня одно подозрение: столичный регион, название почти привычное, правда, без первой части, на Тверди лишенной смысла: «Кра». Глянуть бы на карту ретроспективно: была ли на том месте когда-нибудь текстильная фабрика?

Нормально так вышло: за все время рассказа нас никто не перебил — ни одна сволочь не померла смертью противоестественной, или нам о том просто не поспели сообщить.

Поэтому мы пошли обедать — и пошли, и явились, и даже успели что-то съесть. Я успел: Иватани Торуевича оторвали прямо от тарелки какого-то супа.

Вот почему я не ношу в столовую связной амулет, и вообще — убираю телефон на время еды в ящик стола.

У Колобка тоже есть мобильник — то ли был и раньше, то ли оказался куплен по моему примеру. На этот аппарат шефу и позвонили.

— Пакман, — хмуро буркнул тот в микрофон, аккуратно положив ложку на край тарелки. — Слушает.

Не слышал, что там сказали завлабу такое, но помрачнел он изрядно.

«Еще бы не хмуро», — подумал я. «Обед — дело святое!».

Ошибся: дело было вовсе не в супе, или не только в том: уточнение явилось зримо.

Явление вызвало бурю эмоций — все пять десятков работников, сидевших за обедом, повели себя по-разному.

Кто-то хмурился, тайно негодуя. Кто-то — поумнее — сделал каменное лицо: почти так, как совсем недавно умел и я сам. Иные — глупые — принялись возмущаться, но негромко и даже опасливо.

Это в столовую вошли сразу трое опричников — железных наполовину или еще на какую-то солидную часть. Киборги были вооружены — более того, оружие держали наготове, возмущая и пугая население калибром стволов.

— Слово и дело Государево! — заявил опричник, шедший первым.

Тут притихли даже самые глупые — не то явление, с которым стоит спорить или шутить!

— Подданный Пакман Иватани Торуевич! — безошибочно обратился говорящий.

Колобок поднялся на ноги.

— Согласно статей семьдесят девятой, восьмидесятой и девяносто первой Уголовного Уложения Империи, Вы задержаны по подозрению в совершении ритуальных убийств! Вы, — продолжил киборг, — будете препровождены для заключения и дознания!

Судя по вашим охреневшим лицам — вы тоже слегка удивлены.

'Спасать можно человека, который не хочет погибать; но если натура вся так испорчена,

развращена, что самая погибель кажется ей спасением, то что же делать?'

Алексей Каренин, чиновник

[От героя. Сервитут Казнь. 3 августа 1985 года, суббота.]

Такое бывает: читаешь книгу — потому, что тебе интересно. Сейчас у меня нет времени на чтение — все и без того увлекательно, иногда — даже слишком.

Когда-то давно время было, и читать Вано Йотунидзе любил.

Я уже говорил об этом: самиздат, пржесидленцы, польский реванпшизм. Общее в том, что почти все авторы такого чтива — или ненастоящие писатели, или активно такими прикидывались. Под псевдонимами, а то — мало ли что?

И вот, представьте: автор нарисовал сцену, поместил туда персонажа, выпуклого, хорошего. Придумал тому личность, смешное имя, историю, внешность… И всё, в смысле — совсем. Ни в одной сцене романа этот персонаж больше не появился.

И вот ты такой перевернул последнюю страницу, сидишь, думаешь — а он, вот тот маршалок брони Пшеплесмышлец, жуир, бонвиван и отчаянный храбрец — он вообще зачем?

Как хорошо, что я — не герой книги и не, извините за выражение, литератор! Некоторые персонажи из окружающих меня людей и нелюдей появляются в жизни моей нечасто не потому, что чей-то произвол, а просто… Ну, жизнь.

Иван Иванович Иванов, господин доцент, начальник морга, хороший человек, подписавший Ванину путевку в новую жизнь. Идеальный руководитель.

Он, так-то, есть, но где-то не здесь: вместе с матернокопытной секретаршей, документами и кабинетом на втором этаже. Сам я говорил с Ивановым всего трижды, причем один раз — встретив недалеко от столовой. Чаще с господином Так-Сказать общаются только начальники, а я — не они.

Платежные ведомости Иванов, однако, подписывает вовремя. Говорю же — идеален!

В тот день… Лучше бы он оказался рядом. Хорошо хоть, мне объяснили, где его искать — в университете. И да, пришлось снова брать таксомотор.

Благо, денег у Вани Йотунина много и меньше не становится, однако пора бы заиметь и свой транспорт — не трайк, а что-нибудь солиднее, закрепить мобиль за Заей Заей — пусть водит. Или я об этом уже говорил?

Так, таксо. Я выбрал вариант не дешевле и не дороже, так, в пропорцию: слегка внедорожный рыдван, за рулем — пожилой снага. В салоне оказалось почти чисто, ничем особенным не пахло — благодать!

Рынком больше, рынком меньше… В моей яви колхозный базар имени товарища Чехова закрыли в двадцать втором двадцать первого — сразу после того, как одолели зубастую чуму, и население потянулось на улицы, площади и в парки со скверами.

Почему закрыли? Перестал быть нужен, и этот рынок, и остальные. Удобной штукой оказалась сеть доставки всего подряд!

В Казни рынка не оказалось вовсе. На месте базара, и даже в знакомых границах последнего и был выстроен искомый университет. Было и отличие: высокая стена, шедшая вдоль всего периметра.

А, ирония: это здание тоже носит имя великого русского… Врача.

Антона Павловича здесь помнят и уважают, но не за книги, он тех не писал. Зато доктором Чехов был отменным: первым на Тверди победил чахотку, вылечился сам, дожил до конца двадцатого века — в смысле, и сейчас живет где-то на Руси.

Мы доехали до университета и принялись кататься вокруг: очень медленно, подолгу задерживаясь на поворотах.

— А это зачем? — удивился я. — Круги мотать?

— Не, ять, — шофер таксомотора ткнул обкусанным ногтем в замершие на табло счетчика цифры. — Гля, не крутится! Тебе же, — уточнил снага, — а! Вам! Вам же туда, нах?

— Туда, — ответил я. — За время поездки ничо не поменялось.

— Тогда вон, — невысокий темп езды позволял шоферу смотреть за округой и тыкать в ту пальцами.

Я посмотрел туда, куда показали.

— Ничего, — сказал я, — не понял. Стена и стена. Колючка вон, фонари.

— Пулеметы, нах, — уточнил снага. — Детектыры, три круга по солнцу, тогда, ска, пустят.

Решил перевести сказанное на советский язык.

«Если вам надо попасть внутрь Университета имени Чехова, и вы приехали на мобиле, вам нужно трижды объехать периметр внешней стены по часовой стрелке. Тогда ваше транспортное средство и вас самих проверят особые устройства — и охрана, возможно, не станет стрелять.»

Под завершение третьего круга стало вот что: завыла сирена, выдвинулись и зашевелили стволами пулеметные башенки у хорошо заметного въезда, поползла вверх тяжелая плита ворот.

— Не придавило бы, — озаботился я. — Заезжаем.

— Дальше пехом, нах. — Снага дал по тормозам. — Вылезай… Те.

Ну да, я ведь уже расплатился — в самом начале поездки. Наверное, зря.

Торчать на виду у охраны не стоило — мало ли! Поэтому я покинул рыдван, мстительно хлопнув дверью.

— Ять! — донесся вскрик. Ну и плевать.

Вот так взял, и прошел под стальной плитой, и нет, меня не придавило.

Странное дело: наш морг — на окраине сервитута. До ближайшей хтони прямо рукой подать, и люди (снага, гномы, кто там еще?) тоже вокруг живут всякие.

Однако нас охраняют хуже университета: даже стены толковой нет — по периметру! Здесь вот — есть.

— Стоять! — громкий голос звучал сразу отовсюду. Вернее — я присмотрелся — из настенных динамиков. Дурных нет: я застыл на месте.

— Оружие? — спросил все тот же голос, но уже живьем: боец вышел ко мне лично и даже охлопал по бокам — вроде как, провел досмотр.