Я понял: с духом предка стоило поговорить детально.

С пристрастием, так сказать, допросить.

'В старые времена сибирские служивые выглядели весьма внушительно.

Они носили латы 2-х видов, которые покрывали все тело.'

Иоганн Георг Гмелин, ботаник

[От героя. Сервитут Казнь. 27 июля 1985 года, суббота.]

Человек обречен нехватке: так уж он устроен. Даже когда человек этот — тролль. Особенно, когда он тролль.

Нет, я не жалуюсь — просто вспоминаю, что бывало иначе: правда, не совсем. Тогда Вано Сережаевичу просто не хватало чего-то другого: не того же самого, что Ивану Сергеевичу.

Главное — не смейтесь, но больше всего я переживаю о том, что в мире Тверди нет понятия внятной культурной программы.

Тут ведь как: когда тебе четыреста лет, ты уже пресыщен до самого горлышка любыми возможными глупостями. Телу твоему, а также разуму и тому, что иногда называют словом «душа», хочется большего. Возвышенного чего-то, чистого, но еще умного и интересного.

Тут годится хорошая экскурсия: скажем, по музею, или по туристическим местам ночного города — прежний Вано Иотунидзе не терпел солнечного света. Впрочем, об этом вы помните точно.

Здесь, в сервитуте Казнь, культуры почти что и не было. Сам принцип культурного досуга — без выпивки, половых излишеств и прочих вещей законных, но неприличных отсутствовал почти наглухо. О таком слышали — не слишком уверенно — процентов пять местных жителей или около того. Говорили, что нечто подобное бывает в столице, дворянских юридиках и других крупных поселениях, но не в сервитутах.

Почему не в городах? Потому, что жители сервитутов, юридик и земств отчего-то сложно реагируют на слово «город», с обитателями же земель опричных пообщаться мне было недосуг.

Итак, наступило новое утро дня субботнего.

— Маетно мне как-то, — поделился я с Заей Заей. — Чего-то не хватает…

— Тебе, — кивнул орк, — вечно мало, и именно чего-то. Раньше — не хватало мозга, теперь вот — нормальной бабы. Или баба — уже кто?

Орк подождал — видимо, возражений, вздохнул и добавил: — Танечка не в счет, сам понимаешь!

— Ну, — вздыхаю. — Не только. Культуры бы, хоть какой-нибудь.

— Там, в столе, — Зая Зая махнул рукой в сторону кухни, — кастрюля. Ты суп варил… Или я? Короче, если тебе надо — там, как раз, культура. Развитая такая плесень, того и гляди — собьет крышку и выйдет в космос!

Знаете, белый — в смысле, обновленный — урук импонирует мне куда больше, чем тот, что прикидывался дурачком. Вот еще и чувство юмора, раньше уверенно застывшее на отметке «мужик споткнулся, гыгы, смешно», теперь выдавало в орке существо какого-то иного, более высокого разряда: наверное, таков легендарный героизм.

Кастрюля вместо чашки Петри — это, как минимум, забавно, как максимум — смешно!

Впрочем, это все были мелочи. Главное — в том, что я так никуда и не пошел. Лежал, смотрел в потолок, иногда принимался читать, кровеизглазно продираясь через местную нерегулярную латиницу. Ел, но всего шесть раз, по три в день. Короче, играл в тюленя, только синего и худого.

Я сам себе опротивел, ну и решил: если культуры не наблюдается вокруг, буду создавать ту сам!

Так прошли выходные.

[От героя. Сервитут Казнь. 29 июля 1985 года, понедельник.]

Бойтесь желаний, ибо они ведь исполнятся!

Тем утром Колобок встретил меня видом необычным: помимо привычных уже партикулярных брюк и рубашки, выглядывающих из-под рабочего халата, Иватани Торуевич оказался обряжен в что-то навроде охотничьей жилетки и болотных сапог.

И жилетка, и сапоги отнюдь не выглядели на Пакмане чужеродно: было видно, что надевает те он не то, чтобы очень часто, но и не сделал это впервые.

Спрашивать о несколько странном наряде я — сразу — не стал. Зная характер завлаба, был уверен: вскорости тот сам обо всем расскажет.

— Пора вводить тебя в курс дела, — сообщило начальство. — Всего дела, а не только вот этого, — завлаб повел пухлыми пальцами, будто очертив границы этого самого. — Для начала — пойдем в подвал. Только ты оденься.

— Я, вроде, одет, — ответил я. — Или вы про перчатки и маску?

— Не в этом смысле. Открой шкаф номер ноль!

Содержимое нулевого шкафчика — на дверце действительно было написано, причем буквами заглавными, слово NOL' — для меня было загадкой.

Даже тайной, причем — манящей.

У меня есть привычка — осталась из прежней жизни: смотреть на все интересное и непонятное особым зрением.

Им я и разглядел внутри шкафа тонкие эфирные нити, даже струны — настолько звонко те были натянуты. Оконечный клубок удалось распутать с первой попытки: заклятье было нужно для отвлечения внимания, простой сигнализации и слабого препятствия взлому дверец. Последнее, что характерно, было привязано к личному эфирному слепку Иватани Торуевича.

Виделось еще одно колдунство — размещенное внутри самого шкафа, и потому снаружи понятное плохо.

Я прежний, солидный, основательный, никуда не торопившийся и любопытством не страдавший, взял бы паузу: чтобы до конца разобраться в незнакомой магии. Сейчас и я стал иным, и обстоятельства — тоже. Поэтому решил — долой рефлексию, даешь действие!

Поэтому я подошел к шкафу, взялся за ручку, решительно потянул дверцу на себя.

Внутри шкафа нашлось объемное пространство — куда большее, чем казалось снаружи. Вот, значит, что за колдунство.

Так вышло, что в мире старой Земли магия пространства развита слабо.

Хорошо, буду честен: я слабо той интересовался, и потому не превзошел. Слишком многое требовалось изучить, и одно казалось интереснее другого: алхимия, демонология, стихийный эфир… До некоторых областей физики попросту не дошли руки, даже за четыреста лет долгой жизни к’ва.

Сейчас я постоял, посмотрел внутрь шкафчика, понял, что ничего интересного не достигну… Перешагнул порог, вошел внутрь. Свет под потолком зажегся сам собой.

Это был, наверное, ангар: такое здание из продольной половинки трубы, положенной на широкую сторону. Мы, юные тролли, иногда строили такие в горах — только размеру куда меньшего, то была тренировка: перед тем, как сложить из дикого камня свод своего моста.

Места в ангаре было много, даже очень: часть того занимали стеллажи, разного размера ящики, какие-то подвесные системы — уйма всего!

Я вошел через малую дверь, пробитую в торце огромного помещения: с другой стороны, ровно напротив, видны были циклопические ворота — в пять или шесть моих нынешних ростов высотой, окруженные зубчатыми передачами и гидравлическими рычагами, основательные и тяжелые даже на вид.

Иватани Торуевич вкатился следом — и зачем-то закрыл за собой дверь.

— Ну что, — спросил Колобок весело. — Нравится?

— Внушает, — ответил я осторожно. — А зачем?

— Оденешься — расскажу, — продолжил веселиться Пакман.

— Оденусь… Во что? — я не то, чтобы совсем не понимал, просто вариантов вокруг было куда больше одного.

— Так вот же, — ткнул перстом завлаб. — И размер, как раз, твой.

Я повернулся в указанном направлении, и увидел, и разглядел. Вот оно как!

— Там целая сеть катакомб, — просвещал меня шеф, пока я ловко влезал в скафандр. — Камень ломали, давно. Примерно как в Хаджибее.

— Хаджибей? Тролли называют это место «Одесса», — почти не соврал я. В самом деле ведь называют, пусть и не на Тверди.

— Пару раз слышал, — кивнул Пакман. Интересно, тоже почти не соврал, или что-то совпало? — Раньше можно было пройти до самой Горки — которая Змеиная, выходов было штук шесть, три на Казанку, ну и в разных других местах.

— А потом, — догадался я, — очередная хрень, то есть хтонь?

— Ну да, Инцидент же, — согласился завлаб. — Швейцария.

О том, что такое «Швейцария-на-Казанке», я, конечно, уже знал. Странно было бы: жить в двух шагах буквально от хтони, и совсем той не интересоваться.