— Проблема серьезнее, чем мне показалось сначала, — признал я, подумав. — Давай так: прямо сейчас бери кого поймаешь — скажи, что я разрешил — и переезжайте из старого здания в новое. Остальное мы с тобой обсудим нынче же вечером… И не только с тобой, есть кого позвать-подумать.

Это снова был эльф, и он тоже ушел. Все остальные разошлись еще раньше — почти все. Остались последний на сегодня вопрос и делегат.

— Так, — я повернулся ко негодующему гному.

А, нет, тот уже успокоился. Я вспомнил недавнее — то, как гном внимательно слушал и делал радость лицом.

Я вспомнил давнишнее — у этого кхазада, кажется, штук пять детей вполне себе школьного возраста — потому и не возникал коротышка, дал Эдварду договорить.

— Школа — штука такая, — гном будто ответил на мои мысли. — Сначала считаешь дни до своего выпуска, потом — до поступления ребенка. Если школы нет, то и считать нечего, а это так себе — даже слегка образованному гному живется проще, чем вовсе дремучему.

— Знаешь, что мне интересно? — спросил я как бы невпопад, но о важном. — Ладно, Зубила. Его воспитали хуманы, он не шпракхает, а нормально говорит. Ты-то чего? Ты, и, кажется, все остальные наши кхазад?

— Ну, как бы не все, — отверг тот. — Но стараемся. Причина вот какая: Дори попросил. Так и сказал — мол, Глава не любит акцента и лишних слов… Клялись ведь, надо отвечать.

— Ты ж гном! — напомнил я об очевидном. — Всегда можешь вернуться в клан, найти другую работу. Мало ли, кто чем клялся?

Это я уже знаю: клятвы, данные не именем Высокого Подгорья или еще какой кхазадьей святыни, гномы соблюдают в последнюю очередь — после семейных, родовых, трудовых, военных и еще черта-в-ступе каких.

— Не, тут не так, — ответил тот. — Тут другое.

Дальше было чудное: гном встал и поклонился — глубоко, почти в пол. Потом выпрямился.

— Жилье, еда, посильная работа, — сказал он. — Рабочий день всего десять часов. Два выходных. Врач, школа, столовая и лавка без наценки. Нигде такого больше нет, я узнавал — а тут — есть. Что там клятва, если дают дышать!

Мне вдруг стало стыдно — и я сам не понял тогда, отчего.

И это, так-то, сказал гном — участник самой общинной из нелюдских культур. Такой, знаете, где все держатся друг за друга, помогают, выручают… Или нет?

— А что твой род, — это я спросил для того, чтобы сбить накал пафоса. — Неужели там — не так?

— Так, — уже спокойно согласился кхазад. — Если ты — старейшина, то так. Для всех остальных…

Гном огляделся и прислушался: как я понял уже потом, он искал детей. Не нашел, и: — Sechs Schwäinhënn räissen sech ëm D’Broutkrust an de gudde Bléck vun De Superieuren*!

И грязно выругался.

[*Непереводимая игра слов, опознаваемая знатоками германских наречий по созвучиям. Желающие переводят сами.]

Хорошая получилась сцена. Мне приятно, гному — проявлено уважение.

Будь я героем романа, такой сценой можно было завершить крепкую часть.

Оставался бы только один вопрос: а дальше-то что? Чего хотел от Главы клана сей достойный из кхазадов?

Вопрос, кстати, был бы неплохой. Своевременный.

— Ты вот что, — я пережил приступ клановой солидарности, подождал еще немного и потребовал: — Для начала представься. Кто ты есть?

— У нас ходят слухи, — понурился гном, — что Глава и без того знает все и обо всех. Если Глава о тебе не знает — ты еще не слишком серьезен, что неприятно, но мотивирует расти.

— Есть еще один вариант, — решительно заявил я. — Врут. Слухи врут. Так что давай, представляйся.

Память моя работает не то, чтобы плохо: скорее, избирательно.

Я ведь знаю этого гнома — например, что у него пятеро детей, или даже шестеро. Что жена его держит клановую аптеку — вернее, покамест пункт продажи лекарств. Что сам он работает при жене водителем, экспедитором, счетоводом и еще непонятно кем в равных долях. Что в семье верховодит именно супруга, что для гномов это не то, чтобы нонсенс, но и явление не слишком частое.

Короче, все про него знаю — кроме фамилии, имени и отчества.

Я так ему и сказал — и даже пояснил за жену и аптеку.

Кхазад то ли обрадовался, то ли нет.

— Атаульф Хайнекен, — с некоторым даже вызовом ответил он. — Не тот самый, о котором вы подумали.

— Ничего я не подумал, — лихо отмазался я.

И в самом деле — делать мне больше нечего, как искать новые аналогии в истории миров. Так-то о «германском Стаханове» я вспомнил в первую очередь — но этот, вроде, не шахтер?

— Итак, геноссе Хайнекен, — это была уже шутка для своих. Для совсем своих, даже не твердянских. — Какое у тебя ко мне дело?

— Посуда.

Терпеть не могу дурные привычки — чужие, не мои собственные. Просто потому, что мне-то можно, это же я!

Атаульф проявил самую дурную из всех гномьих привычек — говорить короткими периодами и делать притом вид, что всё и так понятно.

— И? — спросил я.

В эту игру можно играть вдвоем.

— И… А, ну да, — догадался кхазад. — Галла говорит, что нам…

— Галла? — эрудированно прихрюкнул я. — Жена? Ты еще скажи, что вашего старшего сына зовут Феодосием!

— Ну да, — удивился Атаульф. — Тео, то есть — Феодосий. Я продолжу?

Я кивнул: и правда, пусть продолжает — иначе мы отсюда вообще не выйдем.

— Галла говорит, что нам пора расширяться.

— Это про аптеку? — уточнил я: мало ли.

— Аптечный пункт, — педантично поправил меня геноссе Хайнекен. — Половина аптеки. Пока мы только продаем готовые медикаменты, притом — фабричной выделки. Чтобы назваться аптекой, нам надо готовить лекарства самим.

— Для этого нужна лабораторная посуда? — тут сложно было не понять. — А в чем проблема, она вроде продается. Или денег дать?

— Не надо денег, — отказался гном. — А то знаем мы. Да и есть у нас.

Всем уже известно: Глава не раздает деньги просто так.

— Я не готов отдавать половину дела за цену посуды — даже очень хорошей!

Мир другой. Люди те же, традиции — иные. Тут бесполезно объяснять, мол, деньги я даю не свои, общие. И прибыль от половины, местно-авалонски выражаясь, бизнеса — тоже пойдет на общее дело. На такое, что будет полезно для всех жителей клана.

Здесь так не принято — меня просто не поймут, заведи я разговор о чем-то подобном. В лучшем случае — пропустят мимо ушей, в худшем — решат, что Глава слаб умом, а значит, можно его при случае обмануть.

Я против — не люблю, когда меня обманывают.

— Тогда что? — нахмурился я. — И говори уже не по одному слову, а?

— Посуду не купить, — вздохнул гном. — Уже недели две как — только по особому талону. Я пробовал — и деньги давать, и через полезные связи — никак, боятся.

— Так всегда поначалу, — мудро откликнулся я. — Стоит запрету возникнуть, и первое время его соблюдают со всем тщанием, почти яростно. Потом попустит.

— Вот именно что «потом», — согласился полуаптекарь. — А надо — сейчас!

— И ты хочешь, чтобы я…

— У вас, Глава, это всяко получится. Хоть как-то, но лучше — хорошо, — заключил гном. — Получится же?

Мне и без того нужно было в сервитут — конкретно, в морг, еще конкретнее — поговорить с незабвенным Иватани Торуевичем. Разговор этот, для меня неприятный, я откладывать не хотел — бывший начальник и без того уже проявлял нетерпение.

— Так-то попробовать можно, — решил я, для виду подумав — с минуту или около того. — Прямо сейчас и поедем!

И мы поехали — на барбухайке, конечно. Дорога пролетела так же, как обычно — ни происшествий, ни приключений, ни самой завалящей засады!

Вы ведь помните, что я — вернее, Вано Сережаевич — иной раз почитывал что-то из самиздатной фантастики? Читал и удивлялся: откуда все время берутся приключения? Рядовой пржесидленец, космический путешественник или наследник древнего рода просто шагу не может ступить, в очередной раз не нарвавшись на проблему! Лихость и скорость решения таких проблем, к слову, тоже вызывает вопросы, но уже другие.