Ну вот, продышался и подумал: а что мы, собственно, теряем?

— Братан, — попросил я просто. — Выходи, а? Разговор есть.

Страшнее тела лучшего друга… Только призрак лучшего друга.

— Хэй! — радостно засмеялся полупрозрачный белый урук. — А я все думаю: когда ты чего? Совсем про меня позабыл!

— Зая Зая… — тихо сказал, почти прошептал, я. — Ты все-таки того… Ну, этого? Как ты там?

— Я пока еще тут, — чему-то радовался покойник. — Знаешь, как хорошо? Лежишь спокойно, прохладно, мухи не кусают, жрать не хочется, никто не лезет, думаешь о всяком… Скучно только!

— Чо, в натуре скучно? — перешел я на уличный диалект.

— Ваще беда, нах — на том же языке ответил орк.

— А ведь не должно, — нахмурился я.

Видите ли, первое, что происходит с каждым свежим покойником — это полная утрата эмоций. Хорошо, не с самим усопшим, с его эфирным слепком — кое-кто зовет такой слепок «душой».

Мертвецу не больно, не страшно, у него нет и не может быть желаний. Он умер, ясно?

Дальше возможны варианты, и то — со временем.

Многое зависит от прижизненной личности, родовых проклятий, мастерства некроманта, артефактных эманаций, да мало ли от чего еще! К некоторым из мертвецов могут вернуться эмоции — вместе с личностью, в полном, так сказать, объеме.

Таков государь Гил-Гэлад, и не только он… Лежал ведь себе под стеклом, болтал, песни пел всякие: чем не личность?

Но все это не сразу, сильно после смерти! Годы нужны, если не века!

Еще есть старик Зайнуллин, но он тут вообще мимо кассы — его случай наособицу, он — специально проклятый разумный, не умертвие, но улаири, почти назгул, высшая нежить.

Заю Заю к посмертию никто не готовил — я бы заметил.

— Хотя… Ты ведь у нас легендарный герой, — я принялся искать объяснение, и, вроде, нашел.

— Герой! По центру с дырой, — помрачнел орк. — Даже не напоминай, а! Толку с того героизма… И медаль не помогла! Вдребезги!

— Медаль? — не понял я.

— Ага. Та самая, воплощенная что-то там государя… Что? Я мертвый, мне можно!

— Там бы ничего не помогло, — грустно ответил я. — Там такой фигней пуляли, и из такой хрени…

— Я прошу прощения, — вклинился главный из магов жизни. — Ничего, что я…

— Ничего, — согласился я.

— Валяй, — поддакнул Зая Зая.

В конце концов, именно Салимзянову и нужно было, чтобы я призвал дух моего покойного друга… Ему, не мне! Ладно, ладно. Мне — тоже.

— Верно ли я понимаю, уважаемый, — осторожно начал маг, обращаясь к орку, — что стреляли в Вас накануне?

— Вчера, — кивнул урук, а я еще подумал, что совсем потерял счет времени…

— И ваш, эм, организм, — почти вкрадчиво спросил приемный почти что Баал, — с тех пор лежит…

— Да чего уж там, «организм», — возразил орк. — Сказал бы уж сразу, «труп». Но да, как положили, так и лежу.

— И вы утверждаете, что при жизни были легендарным героем? — лично у меня было такое ощущение, будто командир звезды идет то ли по очень тонкому льду, то ли по краю минного поля.

— Не утверждаю, — покачал головой призрак моего друга, — точнее, не я. Это вот он, — орк ткнул в меня бестелесным пальцем. — И другие некоторые.

Вот я живу в мире чудес. Да?

Нет.

Чудес не бывает.

Вы спросите: а как же волшебство?

У меня есть ответ, и он вам не понравится.

Так-то вся магия, от бытовой до божественной — это физика. Сложная, в какой-то степени квантовая, до конца не изученная, но — физика. Еще химия, если с приставкой «ал». И биология, когда про химер и прочее такое.

Но в основе — все равно наука!

Все, ради чего истекает и сгущается эфир, научно: есть методики, повторяемые результаты, вычисляемые и применимые параметры. Даже для прямого божественного вмешательства есть формулы, показатели и ограничения!

Вот я уверен, потому, что видел, слушал, чуял: они молились.

Многие, кто во что горазд.

Богу, богам, Эру Илуватору, хтоническим тварям, демонам и героям подземного мира, ангелам горних высей.

«Пусть он будет жив» — утирала слезу гномья девушка.

«Он же герой! Как же так!» — негодовал хуманский старик.

«А ну, верни, как было!» — обращался напрямую к демиургу некто, невидимый под широкой мантией с капюшоном.

«Принесли его домой, оказался он живой!» — в безумной надежде рыдали дети разных рас и расцветок.

Все ждали не магии — чуда.

Чудо — это когда бросил надеяться.

— Статус легендарного героя подтвержден, — пробормотал я на канцелярском. — То есть, был. Сами видите — не разлагается, веселится в посмертии, скучает…

— Тут есть один момент, — возразил маг.

— Неприятный? — уточнил я.

— Смотря для кого… Видите ли, тело легендарного героя действительно не разлагается. Оно, скажем так, возносится!

— Это как? — удивились мы с призраком оба, даже хором. — Возносится, — продолжил я один, — это когда на небо?

— Термин не очень удачный, — поморщился Салимзянов. — Мертвый герой — легендарный, конечно — как бы растворяется в воздухе, уходит целиком в эфир — слишком высоко насыщение тканей маной… При жизни.

— И что это значит? — бросил веселиться прозрачный урук.

— Всего-навсего одно, — вдруг улыбнулся маг. — Харэ валяться! Подъем, нах!

Вот Вано Иотунидзе: он никогда не был магом жизни. Позитивная физика была для него сродни чуду, и чуда этого старый тролль не понимал. Ваня Йотунин — тролль молодой — сейчас отчаянно о том жалел.

Жалел, пока призрак белого урука — с выражением лица недоуменным — растворялся в воздухе.

Жалел, когда вдруг труп — да полно, труп ли? — вдруг шевельнулся.

Когда пустилось биться могучее орочье сердце: «Бу-бум! Бу-бум!» — будто юный ученик шамана впервые стучал на бубне самый простой, но совсем настоящий волшебный ритм.

Когда распахнулись немного раскосые, шальные до изумления, очи.

И вот — перестал жалеть.

Стало не о чем.

Хайре, аксиотимос!

— Как-то грубо вышло, — усомнился я. — Зачем так?

— Старинный метод, — ответил Салимзянов. — Волшебная летаргия — штука такая…

— Все-таки выход из мертвого сна? — почти смирился я с версией, которую сам же и озвучил недавно. — Не воскрешение?

— Науке, — возразил маг жизни, — известен всего один случай истинного воскрешения. Не анимации трупа, не вывода — как у нас — из летаргии, не… Там пунктов сорок. Мне как, вспоминать их все?

— Все не надо, — отказался я. — Так-то понятно, что уж там.

Вот что я скажу: это очередная «вилка», разница между мирами.

Воскрешение — если речь о возврате к жизни полностью умершего — практика крайне сложная, но реальная.

Нужно только соблюсти условия: их три.

Сначала в усопшем не должно быть сильных ран — несовместимых с жизнью, вы поняли правильно. Рана, от которой человек умер, как бы не считается.

Далее, надо изловить мага жизни в ранге магистра (в классах это будет Первый Плюс и выше) и убедить помочь.

Чисто технически, мага может заменить флакон ζωντανό νερό — живой воды. Штука редкая, но…

И, наконец, на отлов мага и убеждение у вас ровно шумерский час — то есть, шесть десятков минут.

Вру. Условий четыре, и вот самое главное.

Все должно происходить в конкретном мире: том, где вместо невнятной Державы — вполне себе Советский Союз. Родина Вано Иотунидзе.

И чего тогда?

А вот чего.

Рядом не оказалось ни одного мага жизни. Можно было вызвать из сервитута, но, пока найдешь, пока дозовешься, пока примчится — всяко стало бы поздно. И, как оказалось прямо сейчас, еще и бесполезно — местные целители не умеют воскрешать мертвых!

— А вот живая вода, — напомнил я Салимзянову. — Если…

— Сказки — в книжках, — поморщился тот. — Я не по этой части. Не фантазер, практик!