Явился старик Зайнуллин — хорошо, что не во плоти, так, призрачно.

— Начальник, — сказал он вместо того, чтобы поздороваться.

— Внимательно, — я напрягся.

Пожилое умертвие не любит проявляться самостоятельно, без вызова. Говорит, тратится слишком много его мертвецких сил…

Врёт. Это привычки, заведенные при жизни, переносятся на осколок живой когда-то личности.

— МНОС, — мертвец попытался меня заинтриговать.

— У нас гости? — сложно было не догадаться.

— Их двое, — ответил призрак. — Один из них — посторонний черный урук.

— Опа, — Зая Зая то ли обрадовался, то ли напрягся. — Драться?

— Слабый закос, — я решил: хватит потакать привычке моего друга делать все по-простому. — Давай нормально.

— Тогда я пошел, — согласился белый урук, — только кувалду-то я того, сломал. Возьму грабли!

Драться нам не пришлось.

— Пацаны на раёне, — простецки радовался Зая Зая. Я снова на него шикнул: решили же!

Хотя, чего это я… Вон, почти приехали.

Гости надвигались со стороны колодца — оседлав для того огромный черный эсоцикл. Да помню я, помню: без приставки «эсо».

Гостей оказалось двое. Впереди восседал совершенно незнакомый мне карла — местно говоря, гном или кхазад, коренастый, рыжий, бородатый, весь в черной и шипастой коже

Вторым был… Я подобрался и даже пожалел, что так и не выбил из капитана егерей какой-нибудь крупный калибр.

Магия-шмагия! Колдовать тут можно и даже нужно, но история с Зилантом стукнула меня по носу слишком крепко. Мало ли, как и от чего защищены эти двое?

Второй пассажир слез с что-то-цикла, и я вдруг поразился сам себе. Как так вышло, что я — в нынешнем, хилом и легком, тельце — заломал на тюрьме такую тушу, здоровенную, сильную? И главное — мать магия, он же урук-хай!

Не, в итоге-то мне все объяснили.

Видели смущенного черного урука? Я — видел, и уже дважды. Первым был Зая Зая.

— Поддавки? — изумился я.

— Ну, — согласился второй гость. — Это когда в шашки играешь. Там правила такие, чтобы все наоборот.

— Да я в курсе правил, — кивнул я. — Мне интересен сам факт!

— А чего факт? — спросил тот черный урук, который черный. — Дори, ну хоть ты скажи, — это орк обратился к гному, оседлавшему стул, причем — задом наперед.

— Я бы это, — отказался гном. — Лучше помолчал.

— То есть, — вступил Зая Зая, обращаясь к соплеменнику. — Тебя, настоящего урук-хай, заставила какая-то тварь, и ты…

— Не заставили, попросили, — уточнил второй орк. — Меня пойди заставь! Там такое дело… Денег я должен, был, много. Теперь — нет.

— Основу я понял, — или мне так показалось, или эти двое могут спорить бесконечно. Или подерутся. — Ты ведь, — спросил я второго орка, — приехал не просто так? Давай к делу!

Чего выяснилось-то.

Помните девочку? Ту, которая спасенная принцесса? То ли звавшую на помощь, как показалось мне, то ли сходу полезшую в драку, как уверяли все остальные? Так вот.

Там, в бою, у меня не было ни времени, ни сил удивиться, хотя стоило.

Вот, тот момент, когда Большой Зилант добрался до первой линии домов-трущоб. Помните?

Ну, закричала девочка пронзительно, позвала маму — так это же нормально. Платьишко, косички, рост метр двадцать в прыжке — ребенок!

То, что это в первую очередь урук-хай, и только во вторую — девочка, из внимания выпало совершенно.

Еще подвело знание высокого урук-теле, как этот язык называют в нормальном мире, или так называемого «казньского татарского», как говорят в мире этом. Еще одно расхождение культурной ткани миров: жители этой Казани не стесняются прилюдно говорить на мишарском и других народных диалектах своего языка!

Маленькая уручука кричала, но не то, что мне показалось сначала. Никаких «Помогите» — по-татарски это будет «Ярдэм итегез», да и звать маму она не пыталась.

«Утрям, иждехес» — если на казанском, то выходит полная бессмыслица, только отдаленно напоминающая местный язык. «Утерэм, аджаха!», то есть «Убью, дракон!» — вот как должно было это звучать.

Мишарский же оказался даже не генеральный, татарам более или менее понятный, а какой-то из деревенских, местечковых!

Слово «мама» я тоже додумал: там все было еще сложнее, разве что, два звука «а», причем даже ударение стояло на втором.

«Хайван» — это так-то «скотина», или очень к тому близко. В негативной коннотации, но обозначающее именно негодное животное. Редкие местные иудеи и фомиты, владеющие татарским языком, называют этим словом свиней: нечистое, мол, животное!

В общем, я обмишулился и почти облажался: благо, удалось все это выяснить аккуратно, исподволь, не роняя своего авторитета в глазах пацанов.

— Мелочь, — веселился небелый урук-хай, — выжидала. Сидела, понимаешь, в засаде. Ползет на тебя тварь, чуть ли не Хозяин хтони… Когда еще доведется, а тут такой случай!

— Как знаешь? — протупил я.

— Дочь же, — пояснил для особо одаренных рассказчик. — Моя. Пошел, спросил, ответила.

— Короче, вы оба двое, спасли моего ребенка, — поделился черный урук.

— И много, — уточнил зачем-то Зая Зая, — у тебя дочерей?

— Три, которые от жены, — гость охотно поддержал тему. — И две, которые просто так. Сын еще, но один. С остальными, — орк сделал умное лицо, — незнаком.

— Это важно, — обратился другой орк, который белый, уже ко мне. — Ты же, Ваня, не в курсе. Урук-хай — не снага, сечешь?

Поморщился я внутренне: в конце концов, эти двое, орк и гном, вполне подходили под определение посторонних, и говорить при них Зае Зае следовало так, как он сам считает нужным.

— А то, — согласился я. — И не гоблины еще. И даже не эльфы.

Громыхнуло, заскрежетало, всхлипнуло.

— Гыгыгы, — это гном радовался себе в бороду. — Урук-хай — не гоблины! Тонко, блин, подмечено!

— Я такой, — ответил хохотуну почти равнодушно.

— А если бы ее того? — заинтересовался внутри меня Ваня Йотунин. — Этого?

— «Этого» Зилант не может, змея же, — ответ прозвучал нелогично, но понятно. — А «того»… Что там он, ну, пришиб бы, ну сожрал — бывает! Сервитут!

Мне в диковинку, мне в новинку, мне, местно выражаясь, дико стремно.

Понимаете, дети у троллей рождаются редко.

Для того, чтобы троллья понесла, требуется слишком серьезное совпадение всего подряд: материнский цикл у нее и отцовский у него, подходящая погода, фазы Луны и других планет, побольше и подальше, стабильный фон, хороший источник эфира… Эфир — не абы какой, а особый, горный, на худой конец, земляной.

И любовь, конечно. Взаимная, настоящая, та, что на весь родительский круг — пока ребенку не стукнет двадцать!

В общем, у меня самого детей — всего три человека троллей, от двух женщин. Это, чтобы вы себе понимали, за всю мою жизнь.

Еще я страшно, изо всех сил, надеюсь на то, что в этом мире дело обстоит иначе. Видение, в котором предстает дюжина крепких мохнатых парней, сильно похожих на Ваню Йотунина лицом, преследует меня уже неотступно.

— Короче, — мой друг обращался уже не ко мне. — Левая какая-то тема, Гартуг!

«Так», понял я. «Черного зовут Гартуг. Шут знает, зачем оно мне, но запомню».

— Типа, в благодарочку? Детей дохрена, нарожают еще… А ты, вроде как, приехал мириться? Из-за дочери, даже не из-за сына? С тем, кому пришлось проиграть в позорные поддавки? Чот не сходится.

Или черные уруки от злости становятся серыми, или это не злость, а новая градация смущения.

— Пацаны не поймут, — ответил темно-серый урук после недолгой паузы. — Если не будет отдарка. Индеец, ну хоть ты ему скажи!

«Так», догадался я. «Неизвестно, почему, но я, то есть, Ваня, то есть, Индеец — мы все, три пилота в одной кабине, у местных пацанов оказались в авторитете»…

— И скажу, — поворотился я к другу. — Братан, не тупи. Пацаны реально не поймут, дело такое. Раён — почти весь под снага, у тех семьи.

— Во! — обрадовался Гартуг. — От души!