— Не совсем про нее, скорее — о средстве получения последней. — Старик говорил нудно… Бывший учитель, хоть и дохлый! — Чем выше изомер серотонина, тем сильнее магическая энергия.

— То есть сильные маги, у которых маны завались и залейся, они тоже типа меня? А почему тогда?

— Линейкой бы, да по ушам! — разъярился призрак. — Все равно ты ими не пользуешься. Чем слушал, блондинчик? Не «больше маны», а «сильнее энергия».

— Вот сейчас я вообще не понял, — врезать бы ему! Жаль, не умею — тут нужен Ваня.

— Каждый разумный подключен к эгрегору, — призрак глянул на меня с намеком. — Даже самый тупой разумный, неспособный понять простой гимназической лекции.

— Эгрегор знаю, — это я блеснул. — Читал про такое.

— Так вот, — успокоился старик Зайнуллин, — чтобы колдовать, организм как бы пробивает стенку эгрегора, и, что характерно, может это делать в обе стороны. Прямой пробой, обратный…

Долго, нудно, даже запоминать было лень — не то, чтобы повторять дословно. Поэтому будет вкратце: как-то так.

Сначала маг творит прямой пробой в эгрегор. Для этого нужна мана, та получается из серотонина.

Когда пробой готов, маг передает требование — вроде заявки на заклинание. Пройдя сквозь барьер и напитавшись маной, требование становится действием и выходит из эгрегора наружу.

Если у кого-то установился пробой без закрепления — то это пустоцвет. Колдует так себе, силы, мало, получается мизер.

Если установленный пробой закрепился, то это уже цельный маг.

— Это, типа, первая и вторая инициация? — я перебил мертвого наставника. Умничать — так до упора!

— Типа, — устало согласился призрак. — Ты, например, колдовать не умеешь, и не будешь уметь. Как и всякий урук-хай — кроме резчиков и немного шаманов… Только там не совсем такая магия, там все чуть иначе.

— Ага, не колдую. Пробоя нет? — интересуюсь. — Или есть, но так себе?

— Не то, чтобы совсем, но да. Прямой пробой — так себе. Вот если бы был обратный… Понял что-нибудь, голова-два-уха?

— Полностью, — вру, но кто это заметит? Доскажет же, а я подожду. — Пробой слабый, магии мало и не для всех, — ничего сложного.

— Бывают еще нулевки: для этих эгрегор закрыт полностью. Непроницаем, ни в одну из сторон.

— А если расковырять? — спрашиваю.

— Не получится. Прочный очень.

— А если расковырять, только череп? — не, ну правда. А чего они?

— Толку все равно не будет, — возразил нежить. — Была живая нулевка, стала мертвая. Сейчас я вообще не об этом, потерпи малость и послушай!

— А о чем? — нудит себе и нудит. Ему все равно, он дохлый. А мне… Я, может, уже проголодался? Может, уже жрать хочу!

— Урук-хайская особенность в том, — на мои слова про «жрать» внимания никто не обратил, — что в вашем случае барьер проницаем только в обратную сторону.

— Это обидно, — поделился я.

— Да не особенно… Ты слушать будешь, или я пошел?

Он-то пойти мог, конечно, в любой момент: мое разрешение на то не требовалось. Однако, прямо в тот момент я понял — старик подошел к самой сути. Или подходил, но довольно быстро.

— И очень всерьез: для каждого черного урука, от младенцев до седых стариков! Энергии вы получаете — на всех, конечно, то есть, понемногу каждому — уйму дикую, вот только серотонин уручий — не позволяет колдовать, а то вы бы тут смогли!

— Мы и так, — сказал я, — могём. Но побольше бы, да. — Я задумался: что-то с чем-то не сошлось. — А! — вспомнил. — Ты сказал что-то такое про изомер и силу магии!

— Вот и получается, — меня снова проигнорировали, — что у человека, эльфа, даже гоблина или снага, мощный обратный пробой вызывает уникальные способности. Это даже не вторая инициация, это явление прямо иного порядка! Пробои такие потому мощные, что очень редкие, или наоборот.

— Мы, урук-хай, — догадался я окончательно, — герои. Все, каждый, но не до конца, только на пол-шишечки. Поэтому я дурной, ничего не боюсь, депрессии, опять же, не бывает. Какая уж тут этсамая, когда серотонина — под крышечку…

— А я тебе говорю, что ты умнеешь! — обрадовался мертвец. — Этот эликсир, который белка…

— Не эликсир, зелье, — возразил я. — У меня десятка по фарме, знаю, о чем говорю.

— Пусть так. Оно тебя не просто обесцветило. Твой — лично твой — серотонин изменился так, что страшно представить. Изомер, скажем, теперь даже не семь, а все девять!

— Это хорошо или плохо?

— Для тебя хорошо, остальным — надо будет посмотреть. Кстати, верь мне, я же умертвие, я тебя насквозь вижу. И стену, и пол, и потолок, — старик взгрустнул, но опомнился. — Вот только…

— Что? — я насторожился.

— Из тебя может получиться герой, — пояснил покойник. — Не как сейчас, а легендарный: соблазнять принцесс, убивать драконов, полные палаты злата, полцарства впридачу… Про последнее не говори, это фигура речи.

— Главное, чтобы не наоборот, в смысле принцесс и драконов, — это я уже смеялся. — Или я несогласный! Короче, что делать-то?

— Нужно пройти инициацию, или чего-то наподобие того. Освоить новый эгрегор, закрепить пробой — не знаю, правда, чей.

Мертвец посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал одно к другому, и продолжил.

— Знать бы, кто такой сидит на девятке! Если там никого нет, все будет твоим. Но если есть…

— Все мое, — я предпочел обрадоваться. — Теперь инициация: как у пустоцветов? Оно же случайное!

— Там одна беда, — поспешил предупредить старик Зайнуллин. — Никто толком не знает, как включить в тебе легендарного героя. Методики нет, только легенды: волшебный туман, аллюзии, символистика.

— Хочу, — решился я, — и буду! Принцессу спасти — хочу. И дракона завалить. Только не в том смысле, — а то смотрю, старикашка наладился мерзко хихикать.

— Тогда тебе надо совершить подвиг, причем не абы какой, а строго архетипичный.

— Психология антинаучна, — вспомнил я лекцию. — Архетипы придуманы для того, чтобы не признаваться во влиянии сомы на психос.

— Да я не про тот архетип! — возразил мертвец. — И чует мое мертвое сердце, что нужная возможность скоро представится.

Как в воду глядел, дура дохлая!

Шумный был день: стрельба, взрывы. Колдовал кто-то, и довольно мощно. Одна радость была — все творилось реально далеко, за старой насыпью и по реке, почти до Змеиной горки — до меня долетали только отголоски.

Я посидел, послушал, да и стал собираться в сервитут. А то мало ли что, а там Ваня: брат за брата, вписаться свято.

Тут и появился старик Зайнуллин.

— О, — сказал. — Ты как, уже готов?

— Ну да, — ответил я. — Вроде того.

— Тогда бери лопату и идем.

— Лопата зачем? — уточнил я уже на всякий случай. — Докапываться?

— Ты возьми, там поймешь, — был мне мертвый ответ.

Шли мы долго, минут десять. Сначала с Ваниного огорода, потом до колодца — тот все равно сухой, перешли вброд ручей: я перешел, мертвец летел рядом.

— Ага, — призрак сверился незнамо с чем. — Копай, вот прямо тут!

Могу копать, могу не копать. Мне-то чего? Разве что, стало интересно.

— О, кувалда, — обрадовался я, докопавшись. Люблю тяжелые железки… И не только железки. — А чего каменная?

— Так надо, парень, — заявил покойник. — Хватай и вперед! И лопату брось, все равно не пригодится и воровать ее некому — потом заберешь, если не забудешь.

Мы вышли на берег, потопали по песку. Я потопал, опять же.

— Зачем нам Водокач? — вдруг догадался я. — Бить не подписывался, он полезный. И на дракона, обратно, не похож!

— Знаешь сказку про Серого Волка? — вдруг уточнил призрак.

— Она запрещена, например, — вспомнил я. — Цензура. Царевич-то там того, Иван…

— Знаешь — уже хорошо. Там у царевича был серый волк, у тебя же будет, — мне резко стало интересно, — бурый кит. Давай, зови его — палкой, что ли, потычь.

Водокач суть проблемы понял: пусть и не говорящий, но внял, даже не пришлось повторять. Надо плыть — значит, поплывем. Типа, в благодарность: вроде животное, а добро помнит.