Я задумался, и вот о чем: никогда не надо полагать окружающих глупее себя! Ведь сто же раз сам себе обещал не считать твердянцев простофилями, ан нет.

— Допустим. Но представим на минуту, что я оказался тем, кого вы опасались, и не подменышем, но…

— Вы, Йотунин, как-то применили термин: «низшие сути», — ответил Баал. — Термин незнакомый, но крайне верный, так вот, я у вас его, уж извините, увел и теперь использую сам. На случай же неприятностей — здание обложили. Пять звезд боевых магов, автоматчики, боевые винтокрылы, даже один танк.

— Если бы я был не я, а демон, пусть даже среднего порядка, танк бы не помог, — проворчал я. — Была бы тут новая хтонь с особой атмосферой.

— Учтем, — очень серьезно кивнул Рикардо Алонсович. — В следующий раз — непременно. Хотя лично я бы не хотел повторения ситуации. Нервные клетки, знаете ли, не восстанавливаются!

— Это неправда, — возразил я. — Они тоже клетки, как и во всем остальном организме. Поломанная нейроструктура не соберется заново, это верно, но для такого капитального слома нужно что-то пострашнее, чем полчаса нервотрепки.

— И это тоже учтем, — снова кивнул Баал.

А потом мы — все трое — пошли общаться с еще одной важной персоной.

— Пойми, Ваня, — Колобок снова перешел на дружеский тон, и это было хорошо. — Твоя история не то, чтобы больше не поражает, но пугать перестала точно. Вселенцы — редкость невеликая, даже тут, по сервитуту, парочка гуляет, и никто ничего плохого им не делает.

— Однако, — догадался я, — есть что-то такое, чем я от них всех отличаюсь?

Баал — я увидел это краем глаза — посмотрел на Пакмана торжествующе. Поспорили они, что ли?

— Именно, — согласился Иватани Торуевич, — как раз этот вопрос мы и будем сейчас обсуждать.

Мы поднялись по лестнице и добрались до знакомой двери.

— Иван Иванович ожидает, — сухо сообщила почти копытная секретарша. — Час уже, как начал ожидать, и так до сих пор.

Обиделась она на меня, что ли? Или не на меня? Или она все время такая? Впрочем, интерес мой был чисто умозрителен: по работе мы почти не сталкивались — теперь будем еще реже, как женщина она меня не то, чтобы не интересовала, но есть же Таня!

Господин «так сказать» встречал нас во всем великолепии: галстук съехал набок, пиджак был застегнут на одну пуговицу (причем — не на ту!), свежести сорочки мог позавидовать иной работник скотного двора.

Еще в кабинете витал spiritus vini: несло то ли от самого директора, то ли от открытой бутылки пойла, стоявшей на начальственном столе.

Прозрачная бутыль, красная этикетка… Я присмотрелся и понял, какие руки приложились к разливу и упаковке. Белые, так сказать, длани.

— Зд… Равствуйте! — да, и голос тоже звучал не очень уверенно. — Рд… всвидть!

Вот тут мне стало совсем непонятно.

Директора себя так не ведут, Земля там или Твердь. Законы человеческого общежития всегда одинаковы: в верхи общества прорываются, во-первых, умные, во-вторых, ответственные, в-третьих, беспринципные.

Даже двух качеств из этих трех уже бы хватило для того, чтобы пьянствовать, как минимум, не на рабочем месте.

Кроме того, убраться до такого состояния всего за час? Я был иного мнения о номенклатуре, хоть земной, хоть местной.

— Иванов, извольте объясниться, — Баал-младший не был криомантом, но голосом его сейчас можно было морозить что угодно — от воды до жидкого металла. — Отчего вы в таком непотребном состоянии?

— А ты кто такой? — пьяно выпучил зенки господин Так Сказать. — На каком, собстно, основании?

— Да вы совсем укушались, вашбродие, — старорежимно (вернее, вполне в тему — с учетом иного мира) сообщил Иватани Торуевич. — Или протрезвить?

— Нинада, — ответил Иванов. — Мне тпрь ничо нинада. Буду пагибать маладым!

Все будто замерло: так иногда бывает. Вроде и идет время, и события следуют своим чередом, течет по венам кровь и бьются сердца, но нет.

Вот стоял господин Баал. Взгляд его, обращенный на пьяного в дрова директора института, был исполнен брезгливого сострадания: сразу и «как ты дошел до жизни такой» и «нельзя же так».

Вот Иватани Торуевич Пакман. Сейчас он смотрел на меня, и потому на лице его я читал сомнение — мол, «или правда протрезвить?». Решения он ждал, отчего-то, от меня.

Вот стоял, качался наш внезапный пьяница. Его я уже описывал, ничего принципиально не поменялось: разве что, добавилась гримаса жалости к себе, любимому.

— А я уже птался, — все так же пьяно сообщил Иванов, тыча пальцем куда-то в сторону. — Прбовал. Осечка!

Я проследил взглядом за перстом указующим. На светлого дерева журнальном столике особенно заметной была черная загогулина большого пистолета. Модель мне признать не удалось, но в тот момент я и не думал о подобных мелочах.

— Нстреляит! — поделился директор института.

— Присядьте, Иванов, — строго потребовал Рикардо Алонсович.

— Господин Йотунин, — это аристократ обратился уже ко мне. — Нет ли в вашем арсенале заклятья, способного…

— Как не быть, — криво усмехнулся я. — Вам как, с гарантией до стеклышка?

— А можно как-то еще? — заинтересовался другой наш собеседник — то есть, Пакман.

— Можно тоже с гарантией, но чтобы потом помучался, — ответил я. — И похмелиться не давать.

— Ну нет, мы ведь не звери, — видно было, что Баал, все же, сомневался — но к его чести, не дольше пары секунд. — Просто протрезвите, и мы поговорим про всякое. И про «что случилось», и про «как так вышло», и даже о том, кто я такой.

— Усадите его, в самом деле, — попросил я. — А то пол неровный, углы острые.

Иванов рухнул в кресло, специально поставленное для отдыха. Я присмотрелся к нему внимательно — особым своим зрением.

— Батенька, да вы алкоголик, — пробормотал я себе под нос. — Впрочем, это мы исправим.

Дальше было не одно заклятие, но целый комплекс. Правда, перед этим…

— Литр воды, — я вернулся к двери, высунулся в приемную и озадачил секретаря. Та скривилась — мол, «командуют тут всякие», но вскоре явилась с графином в руках. Я забрал стеклянный сосуд — пока он был у меня в руках, я успел сделать все, что требовалось.

— Господа, — я обратился к Баалу и Пакману. — Пожалуйста, заставьте нашего страдальца выпить не менее четырех стаканов воды. Конкретно — вот этой.

— А она что же, какая-то особенная? — любопытство Иватани Торуевича оказалось величиной неснижаемой.

— Теперь — да, — ответил я. — Почти никакой магии: просто напоминаем организму о том, что он умеет и сам.

— Ферменты? — осведомился младший Баал.

— В том числе, — согласился я. — Напоите его уже!

Три стакана — а, нет, даже четыре — Иванов заглотил послушно. Такая, знаете, стадия опьянения, когда пациент уже всех любит, на все согласен и вот-вот уснет.

— Ну все, теперь ждать. Недолго, минуты три.

— А он эту воду не того? Не этого? — обеспокоился Колобок.

Ну так-то я его понимаю. Пьяный начальник — куда ни шло, начальник обмочившийся — уже ни в какие ворота.

— Не извольте беспокоиться.

Я вышел в приемную.

Девушка смотрела на меня совсем не так, как до того: выжидающе и умоляще.

— Скажите, Иван Сергеевич, — надо же, даже вспомнила, как меня зовут, — с ним ведь все будет в порядке? А то он же совсем не пьет, ему нельзя…

Стервозина, говорите? Копытная? Да тут, товарищи, закрутились мало не шекспировские страсти: я вот не помню, кстати, ни того, женат ли наш директор, ни какая фамилия у его секретаря. Запросто может быть так, что «женат» и «не Иванова»!

Это был очередной урок самому себе: не суди, не разобравшись.

Вернулся обратно и осмотрел подопытного. Зачем-то взял пульс: нормальный такой, наполнение, частота. Я, конечно, не врач, но четыреста лет жизненного опыта все равно себя окажут, не увернешься!