— Базовые принципы, уважаемый Глава, всегда и везде одинаковы. Для всех живых существ.

— Даже для хтонических тварей? — я удивился.

— В основе их размножения — и развития — лежит строго научная логика! Сложно понимается, вся шиворот-навыворот, но лежит.

— Ну, допустим, — я критически осмотрел напрягшегося Заю Заю, но говорить продолжил с Ахтэннэром. — И что не так с нашим боровушком? С позиции этой самой логики, которой ты так лихо владеешь!

— Начнем с того, что он не двухнедельный, — буркнул эльф. — Ему месяца полтора, наверное.

Я перевел взгляд на орка. Тот кивнул.

— Рейд на Дербоград был месяц назад, — напомнил Зая Зая. — Или около того. Боровей — как раз оттуда, я забрал, из гнезда.

— Сам разорил, сам забрал. Благодетель, — фыркнул лаэгрим.

Ну да, у этих — в смысле, у эльфов — с природой свои отношения. Даже с хтонической, как бы странно это ни звучало.

— Так вот, за месяц птенец должен вымахать вдвое, а у этого только полоски сошли — и то не все. Я уже не говорю о том, что полуторамесячный боровей не летает — все, слишком тяжел!

— Чего это он не летает? — огорчился орк. — Очень даже. Митя, на кры-ло! — скомандовал орк непонятно кому.

Боровей приподнялся на лапках, то ли хрюкнул, то ли чирикнул, и вдруг развернул свои пернатые крылья!

— А я говорил! — обрадовался эльф. — Сейчас еще и полетит, небось. Видите, сколь крылат? Вместо…

Боровей Митя взмахнул крыльями — и снялся прямо с места, взмыв свечой.

— Не расшибся бы, — обеспокоился я, прикинув высоту потолка. — Гараж, конечно, ангар, но не стадион.

— Вместо рабочего крыла должен быть уже рудимент — смешные культяпки, едва ли оперенные, — этого эльфа вообще фиг собьешь с толку.

То ли это такая особенность всего народа в целом, то ли полноценных магов жизни, то ли — что вернее всего — это нам повезло: попался дельный экземпляр.

— Не вырос, встал на крыло, все такое, — рассудил я. — А ведь кудесник прав. Аномалия.

— Ну и ладно, ну и пусть, — отозвался Зая Зая. — Зато каков красавец!

Это и правда получился день тварей — или животных. Или даже питомцев.

— Бать, ты сварил? — Альфия честно дождалась меня у выхода из Правления. Дождалась и стала допрашивать — почти с пристрастием.

— Что сварил? — не понял я.

В свое оправдание могу сказать, что голова оставалась занята совсем иным — обычными повседневными делами клана, жизнью поселка, войной с Шереметьевыми… Короче, впервые в жизни я допустил самую страшную мужскую ошибку: признался женщине в том, что не выполнил обещание.

Даже вот так, через забывчивость — все равно считается. Пусть это и дочь моя, и вообще — как бы ребенок.

Хорошо хоть, эта маленькая женщина — скорее первое, чем второе. Ребенок, пусть и на краю отрочества, не умеет долго дуться, грустить и огорчаться.

Зато отлично умеет напоминать об обещанном.

— Каменное зелье! Для Фёдора!

Тут надо немного пояснить.

Фёдор, он же Федя — если кто не помнит, это наш гиблемот. Клановый, домашний, даже почти ручной. Еще это Алькин фамилиар.

Уручка на мелочи не разменивалась — как и положено всякому начинающему бестиологу, осознавшему свою силу почти в детстве. Подчинять — так гиблемота…

Одну, на минуту, из опаснейших хтонических тварей средней полосы — если не считать тех, кто классом посерьезнее, вроде кайдзю. Хотя такие у нас тоже водятся, даже несколько штук, пусть пока и маленькие.

Значит, что было-то. Помните лихой Федин напрыг на неуязвимого боевого голема? Ну вот: гиблемотик наш того, поцарапался. Не очень сильно, но мы все переживали, прямо кушать не могли.

Снова уточню: это Алька переживала, и она же не давала нам нормально питаться. Придет такая в столовую, в секцию для начальства, стоит в уголочке, вздыхает: глаза на мокром месте, взгляд укоризненный — мол, как вы можете, когда там такое?

— Ладно, — сказал я, вволю наглядевшись на новый заход на мировое господство. — Я пошутил. Дома твое зелье, ярко-желтая склянка, в том сейфе, который холодильник. Код от сейфа…

Но уручки уже и след простыл. В самом деле, стоило ли ждать, что мою дочь остановит какой-то там сейф? Особенно — когда ей очень надо, чтобы не остановил.

Эксперимент ставили сразу толпой.

Алька — потому, что Федя — ее фамилиар.

Я — как автор и исполнитель зелья.

Ульфович — в силу того, что непрошибаемый гиблемот представляет собой хтонически прекрасное подспорье в охране поселка от всего на свете.

Зая Зая — за компанию, как и всегда.

Все остальные — еще по каким-то причинам: у них самих я не спросил, а выдумывать стало лень.

Толпы гиблемот не испугался. Все свои, родные, пахнут знакомо, регулярно приносят пожрать — особенно вон та, чернявая во всю шкуру, мелкая и очень-очень добрая.

Алька вышла вперед.

— Феденька, хороший мой, — сказала она полутонной твари. — А что я тебе принесла? И протянула жестяную миску — налитую зельем до краев.

Гиблемот принюхался. Пахло — вкусно.

Для него самого вкусно: я нарочно сварил волшебный коктейль так, чтобы в запахе слышались нотки гнилого мяса, болотной гнили и основа — то ли силос, то ли компост.

Люди и нелюди же отворачивались, дышали ртом, некоторые — зажимали носы.

Все, кроме нас: меня, Альки, Заи Заи и двоих его то ли земляков, то ли родичей.

Я — потому, что незаметно наколдовал воздушный фильтр. Черные уруки — включая одного белого и одну мелкую — из природного пофигизма.

Содержимого миски Феде хватило на один богатырский глоток, или как там называется, когда животное лакает ровно один раз?

Дочь спрятала миску, мы стали смотреть.

— Каменеет, пап, — страшным громким шепотом сообщила дочь. — Ой, то есть товарищ Глава. Но каменеет же!

Гиблемотья шкура приобрела серый цвет — оттенка едва застывшего бетона.

Я такое уже видел — когда кто-то из моих земных соплеменников каменел, случайно или нарочно, под лучами солнца.

— Э, — заметил я. — Чего это он?

А чего? А ничего! Кожа гиблемота стала, натурально, камнем — или бетоном, если учесть то, какую концепцию я использовал при варке зелья. Я подумал — мол, ну все, застыл наш Федя авангардной статуей… Не застыл.

— Попроси его погулять, — сказал я дочери. — В смысле, походить: туда, сюда. Можно еще подать голос, попрыгать, лечь и встать…

— Понимаю, — согласилась дочь. — Нужно обозначить границы эксперимента — насколько Феденька окаменел и на что это влияет.

Вот где нахваталась, спрашивается? Хотя чего это я — известно, где.

Гиблемот прошелся, туда, обратно и снова туда. Попрыгал на месте, лег, встал, заревел — все по команде юного бестиолога.

— Не каменеет, — вынес я вердикт. — Теперь надо проверить шкуру — на прочность.

— Можно я? — Ульфович потащил из-за пазухи пистолет: здоровенный, никелированный, зверского какого-то калибра.

— Нельзя, — я ответил раньше Альки. — У тебя, небось, и пули заговоренные, а гиблемот у нас один. Товарищи! — обратился я к окружающим. — Есть ли у кого что-то такое, чтобы калибр помельче и пульки попроще?

Искомое нашлось у гнома Дори — двухзарядный пистолетик так называемого «двадцать второго» калибра он носил с внутренней стороны ремня.

— На всякий случай, — пояснил кхазад. — Пули обычные, револьверные, мягкие.

— Тогда ладно, — согласился я. — Ахтэннэр! Могу ли я вас попросить…

— Можете, — кивнул эльф. — И обезболим, и, случись что, залечим. Просите.

Алька отвернулась — смотрела куда-то вдаль, делала вид, что здесь ни при чем.

Мягкая пулька смешного калибра дел не наделала: просто расплющилась о каменной прочности шкуру.

Потом попробовали калибр покрупнее. И еще крупнее, и еще.

Я остановил жестокое обращение с животным попытке на десятой — когда кто-то принес пулемет.