— Я видел таких, и даже общался, — подхватил я. — Печальное зрелище, должен признать. От личности остается только слепок, и тот — не цельный.

— Выпуклая тень, — продолжил Менжинский. — Сборник самых ярких черт, к тому же — изрядно искаженный смертью.

— Как светография или визио-лента, — я нарочно применил земные термины. — Или численная копия что второго, что первого. Смотреть можно, подружиться — нельзя. Мне эта теория не нравится — слишком общая!

— Тогда вариант бис, — продолжил призрак. — «Конечно, можно». Бывает так, что личность умершего или разрушена не до конца, или и вовсе осталась в целости: как следствие ритуала, артефакта или сочетания тех между собой.

— Улаири, — согласился я. — Назгулы. Посмертие, определенное еще при жизни.

— Еще если лич со своей филактерией, — напомнил нарком. — Там личность вообще хранится в целости, все астральное тело запечатано и никуда не денется. Дальше — как с живым человеком. Местно выражаясь, разумным.

Да, я тоже все никак не могу привыкнуть к тому, что есть люди, а есть — нелюди.

— Общность интересов и убеждений, личная приязнь, благодарность, наконец!

— Тогда вот еще одна теория, третья. Дружить можно, если это вы, товарищ нарком, и я сам. Вы — мертвы, я — вполне жив. Дружим.

— Приятельствуем — точно, — уточнил дотошный эльф. — Но вообще — да, мне эта теория тоже нравится больше. Только я вот чего не пойму, — продолжил призрак. — Почему бы тебе не задать тот же вопрос Зайнуллину? На худой конец, моему соплеменнику — пережитку древнего царизма?

— Зайнуллин его не поймет, — государь Гил-Гэлад как бы вышел из стены — хотя я давно понял, что он обретался где-то рядом: подслушивал. — Меня Иван Сергеевич не поймет уже сам. Ступени познания!

— И на том спасибо, — проворчал я. — Спасибо, что не поставил меня на самую нижнюю ступеньку, о мой благородный предок! Все-таки я недостаточно глуп?

— Дело не в уме, — эльфийский царь изобразил страшную усталость, да так лихо, что я бы поверил. Будь он живым. — Дело в ступенях.

— Он издевается? — с надеждой спросил я товарища Менжинского.

— Наверное, нет, — ответил тот. — Когда столь древнее и могучее существо над кем-то глумится — такое слишком хорошо заметно. Сейчас он серьезен.

— Я не сразу придумал, как влезть в ваш разговор, — вдруг признался Гил-Гэлад. — Тема серьезная, даже более того — деликатная!

— Когда это тебя останавливало, о предок? — шутливо вопросил я.

— Вот и я подумал так же, — серьезно кивнул он. — Раз уж вы оба начали о теориях… Скажи, о потомок: тебе ничего не кажется необычным? Если говорить о нас с твоим приятелем?

Это он, понятно, о себе и Менжинском.

— Мне многое кажется, — признался я. — Чем больше узнаю нового, тем меньше знаю о мире. Земля там, Твердь, еще какой-нибудь Прах — неважно.

— Поясни, наверное, — предложил нарком. — Твое величество.

— Если брать ту же теорию — номер два — то мы с господином…

Призрак большевика поморщился.

— Хорошо, то мы с товарищем Менжинским как бы вписываемся в нее — оба. Только вот как кто?

— Лич отпадает как класс, — согласился я. — Он не может быть призрачной формы, обязательно нужна связь физического тела с филактерией. Полтергейст — тоже, нет эктоплазмы. Улаири? Черепа — как якоря…

— Как ты себе это представляешь, потомок? — удивился Гил-Гэлад. — Улаири — след колдовства не просто мертвецкого, оно — в местном понимании — наичернейшее! Да я…

— Уймись, предок, — попросил я. — Есть что сказать — говори по делу, без этих ваших фокусов со вторыми и третьими смыслами. Без загадок, а?

— А он ведь прав, — заметил Менжинский. — Давай, твое величество, поясняй. Мне вот тоже интересно — не было, так стало.

— Ну вы даете, оба, — просторечно удивился дохлый царь. — Ладно Ваня, он может не знать. Специфика эльфийского посмертия — штука не очень простая и младшим расам непонятная. Кому-то от недомыслия, кому-то из зависти…

— Слушай, предок, — разозлился я. — Тебя два уважаемых человека… Хорошо, нелюдя, битых полчаса уговаривают говорить понятно и перейти к делу. Харэ вилять!

Подействовало.

— Тут, Ваня, дело в том, — Гил-Гэлад бросил вилять. — Что мы с товарищем Менжинским, как бы это сказать, не мертвые.

— Как это? — не понял я. — Три признака посмертного явления…

— Да знаю я их, эти признаки, — поморщился старейший эльф. — При мне сочиняли! Исследования, практика… Я же сам за все и платил — благо, казна была полным-полна.

— Этот негодяй Морозофф обманул нас вокруг пальца! — смешным голосом сообщил Менжинский. — Все думали, что он мёртвый, а он — не мёртвый! Как не стыдно! Вонючка!

Это визио я смотрел еще на Земле — старинное, про шпионов. Вернее, про то, как советского разведчика представляет себе атлантический режиссёр.

— Так вам интересно? — уточнил царь.

Мы оба кивнули, Менжинский — даже прикрыл ладонью призрачный рот: мол, молчу!

— Если перворожденный умирает в тварном мире, — начал Гил-Гэлад, — его фэа, то есть, огненная душа, отправляется на Запад. Это так в теории, как было задумано в самом начале.

Я понял: «запад» прозвучал с заглавной буквы. Вроде как, заокраинный.

— Однако теперь связи разрушены. Не буду вдаваться в подробности — ни кем, ни почему, но старая схема больше не работает.

— И что теперь? В смысле, что происходит с душами эльфов?

…Хотел спросить я, но Менжинский успел первым.

— А ничего не происходит, — владыка пожал плечами. — Кто-то расточается в мировом эфире, кто-то — ложится в духову спячку. Некоторые наловчились перерождаться — без памяти, без навыков и привязанностей, но и без тоски по Тому-Как-Должно-Быть.

— Ага, — догадался я. — Есть и такие, как вы оба. Души живые, но не воплощенные?

— Верно, — согласился Гил-Гэлад. — Все-таки, ты умен — для шизофреника. Правильно я взял тебя в потомки! Самое верное мое решение за все посмертие!

— Это многое объясняет, — кивнул озадаченный нарком. — Эмоции, память — которых быть не должно, а они есть. Впрочем, оно и к лучшему, хорошо быть живым — пусть и не воплощенным!

Вот он, я: с одной стороны, рад тому, что многое узнал и понял.

С другой — пригорюнился, пусть и немного напоказ.

— Что, Иванушка, невесел? — ритуально спросил меня нарком. — Что головушку повесил?

— Да как вам сказать, чтобы не смеялись? — протянул я. — Тройка. Избранная проблема. Нежить.

— Понимаю, — это сказал не Менжинский, но Гил-Гэлад. — Что? Я подглядывал! Должен же я знать, как мой приемный потомок воспитывает мою же наследницу — пусть и приемную дважды? Мало ли, что не так — хоть вмешаюсь.

— Так вот, получается, что проблему нежити я решать даже не начал — а времени потратил — ух!

— Если бы ты был писателем, а мы с тобой обитали в его книжке, — подобрал слова Менжинский, — это было бы неприятно. Но мы ведь все живые — даже я и царь! Кто мешает просто продолжить? Нежить, знаешь ли, состоит не из нас одних, тем более, что из нас она и не состоит.

Эльфы, эльфы: что один, что второй. Вроде и слова понятные, и предложения, но смысл… Завернул — так завернул.

— Тем более, — подхватил Гил-Гэлад, — что проблема неживого никуда не делась. Для начала, это улаири.

— Кстати, о нем, — воспрял я. — Приди, Зайнуллин!

Пришел, конечно — куда он денется.

— Внимаю, о Глава, — начал призрак старика.

— Чуть погоди, — потребовал я. — Побудь пока тут, скоро будешь нужен.

— Для второго начала, — немного непонятно сказал уже Менжинский, — это Ухов. Даже не он сам, а его, так сказать, коллеги по немертвому делу.

Дверь распахнулась с ноги.

— Это кто такой смелый? — удивился я.

Зая Зая, кто же еще. С ноги-то.