В общем, они обсудили и Лёнечкины новые сверхспособности, похожие на магию, но не магию, и ее жизнь на странной планете, которая носила ее имя, и даже то, что она умудрилась выйти замуж за того же мужчину — хотя теперь-то, второй раз, уж могла бы быть поумнее! — и даже родить ему уже еще одного ребенка, а очередным как раз была беременна. Договорились, что с новой внучкой они познакомятся чуть позже, когда появится удобный случай «залегендировать» визит Романовых в особняк к Веселовым — например, когда через неделю будет день рождения Глеба, Лёшкиного сына.

— За нами наблюдают. То, что Аркадий выжил — сейчас один из главных секретов Ордена. Так что, дорогие, пожалуйста, постарайтесь даже между собой меня называть «Сора». И друг с другом поменьше обсуждайте. Дом у вас проверен на прослушку, машина тоже, но… публичные места — ни-ни. Ладно? — попросила Лёня серьезно.

— Да знаем, не первый год, — проворчал Георгий Викторович.

— Знаю, что вы знаете, — улыбнулась дочь. — Но в таких делах лучше напомнить!

В общем, они наговорились, женщины наплакались. Потом Лёня предложила родителям остаться в Школе Маяк ночевать, но Георгий Викторович запросился домой. Срочных дел не было, просто он почувствовал, что ему нужны вот эти два часа за рулем до Энтокоса и стационарного телепорта, чтобы побыть наедине с Машей (что для него давно уже было практически все равно что совсем наедине) и все обдумать.

Шок был так велик, что по дороге оба супруга первый час даже почти ни о чем не говорили, если не считать фраз вроде: «Погляди, как красиво свет вон в ту долину падает!» и «Ну и живописный сегодня закат!»

— Мне даже страшно, — наконец сумел Георгий Викторович высказать жене то, что никак не мог сформулировать раньше.

— Да? — спросила Маша.

— Я думал, ее потеря — испытание… Но теперь… Что Творец теперь у нас отберет?

— Не кощунствуй, Гоша! — воскликнула Маша. — Творец ничего не отбирает, это только люди отбирают друг у друга дары Творца!

— Да, блин, Маш! Ты поняла, о чем я!

Жена на секунду прижалась к его правой руке и тут же отпустила: Георгий Викторович вел сам, без автопилота, не очень ему доверяя на горных дорогах. В трафике, когда каждая машина контролируется компьютером, — другое дело. А тут такого покрытия нет, кто-нибудь поедет навстречу, искин может и не среагировать вовремя.

— Я думаю, нам теперь ждать все время, — тихо сказала Маша. — И бояться все время.

— В смысле?

— Она не только теперь красавица еще лучше, чем была, — Маша всегда считала Лёнечку невероятной красоткой, хотя, объективно говоря, материнских изысканных черт лица их дочери не досталось. Зато она всегда брала более острым, чем у матери, интеллектом. — Она теперь еще и боец. Ты понял это? Великий мастер. Это как… это как какой-нибудь «черный пояс», только гораздо, гораздо выше! Примерно как архимаг. Она… наверное, на таком уровне, как наш зять раньше был. Или как Ураганов сейчас. Только в боевых искусствах, а не в магии.

— Н-ну… допустим, — пробормотал Георгий Викторович.

— Она сейчас дома сидит только потому, что ребенка ждет… Может, потом еще годик рисковать не будет, если грудью станет кормить… А потом — все. Она не из тех женщин, которых дети надолго могут удержать, для нее муж больше значит.

— Лёнечка — хорошая мать! — возмутился Георгий Викторович.

— Конечно, хорошая, — вздохнула Маша. — Она исполняет свой долг. Не будет, знаешь, как некоторые идиотки молодые, сами беременные, а пытаются тайком в радиоактивную зону лезть за мужиком… — у Маши был один пациент, родившийся от такой матери, служащей Ядерного Щита, еще в домагическую эпоху. Очень болезненный для нее случай: жена вела ребенка несколько лет, назначала лечение, ночами листала справочники, устраивала консилиумы, но в итоге все равно не выходила. — Но одно дело исполнять свой долг, а другое дело… В общем, как только у нее хоть малейшая возможность появится, она сунется с мужем вместе в самое пекло. Раньше он один туда лез, теперь она его больше не отпустит. И он не посмеет возразить, раз они столько вместе пережили.

— Ну, мать! Каким слогом заговорила! «Не посмеет возразить»! Мало ли, какой она мастер, он, как она всегда жаловалась, ускользнет, да и все…

Маша искоса на него поглядела. Странный у нее был взгляд — словно в нее на миг тоже вселился кто-то другой. Или взглянул кто-то изнутри, кто-то, с кем Георгий Викторович, несмотря на больше семидесяти лет рядом, не очень хорошо был знаком.

— Она погибла бок о бок с ним. И бок о бок с ним воскресла. Каких ты от меня… менее пафосных речей ждешь, муж? Это, Гоша, не роман даже. Это, Гоша, эпическая поэма. И концовка у нее… скажем так, то, что они уже пережили — это прямо далеко не концовка! Концовка может быть… более катарсичной.

Георгий Викторович не удержался — и выругался.

— Вот именно, Гоша, — хмуро сказала Маша.

5.2. Андрей Весёлов и деловая этика

Как ни странно, с большинством клиентов, получивших партии поддельных сумиранских вин, удалось разобраться без шума и пыли. В том смысле, что никто из них не хотел подымать шум или пытаться выбить пыль из «недобросовестных поставщиков». В конце концов, если ты провел прием для сливок общества или качественную оргию для еще больших сливок (хотя, по мнению Андрея Васильевича, фракции говна нужно называть иначе), выставив на на столы характерные бутыли, а потом начнешь вопить «меня обманули!» — то ты выходишь либо мошенником, либо последним лохом, который не распознал вкус поддельного вина. Да еще вслух признать, что ты напоил гостей ни чем-нибудь, а «Весёлой квашнёй»! Вот это была бы потеря лица, после которой в иных странах в иные исторические периоды люди ритуально кончали с собой.

Так что Андрей Васильевич без проблем уболтал большинство клиентов — или их представителей. Среди них нашлись довольно прагматичные люди, которые сказали более-менее следующее: «Не, ну для гостей я, конечно, буду покупать сумиранское, иначе западло… А ваше сколько-сколько, вы сказали, стоит? А давайте договоримся о поставке партии-другой…» Некоторым Андрей Васильевич даже был вынужден предложить место в списке ожидания — у них просто не было столько «дозревшего» вина, сколько вдруг пошло под заказ!

Однако самых трудных клиентов он, разумеется, оставил напоследок.

Фаругин Чисет, несмотря на типично оросское имя, держал двойное гражданство Ороса и Текира, поскольку из Текира происходила его мать. Имел он и вид на жительство в Ордене, где часто обитал у себя на вилле в провинции Лимани. Человек, который помог Андрею Васильевичу обновить досье этого типа, ехидно заметил: «Потому что через нашу границу его враги точно не достанут!»

Фаругин Чисет был главой международной преступной организации — не самой крупной и не самой богатой из тех, что действовала у границ Ордена, но довольно значительной. Из работорговли, наркотиков и оружия, которыми традиционно занимаются преступные кланы, «дом» Чисет прочно сидел на торговле оружием, включаясь в другие темы постольку поскольку. Наркотики — еще да, работорговля — уже нет. Впрочем, Андрей Васильевич видел здесь не какие-то моральные принципы, а просто некоторую дальновидность: работорговля последнее время сильно скисла с появлением магии в широком доступе, возможности телепортироваться и прочих ништяках. Даже при том, что «живой товар» старались просеивать и не брать магов, осечки все равно случались. Не говоря уже о том, что магия очень сильно облегчала поиск и спасение похищенных. В общем, отрасль все равно существовала — разумеется! — но издержки и риски для ее участников значительно выросли. Что, с точки зрения Андрея Васильевича, не могло не радовать.

Иными словами, Чисет был акулой из акул — не самой крупной и не самой жирной, но одной из самых зубастых. Сам он лично ни в каких преступлениях не участвовал. Кажется, в его семействе последним реально кого-то убивал и грабил его дед. Однако при этом Чисет успел в юности и послужить в семейной ЧВК (по сути, банде наемников), и пережить попытку похищения. Дела вел сам и жестко. Так что представителем состарившейся золотой молодежи считать его тоже не стоило. Возрастом же он оказался ровесником младшего сына Андрея Васильевича — последнему в этом году исполнилось бы девяносто шесть, ну и Чисету сравнялось столько же. И, как многие представители своего поколения, Чисет полное омоложение проходить не стал, заморозив внешность даже не на сорока годах, как Андрей Васильевич, а годах на пятидесяти. Что ж, не так уж мало мужчин, которым повезло стареть импозантно, поступали аналогично, обычно, правда, оставляя от старости только внешние проявления.