Дик вгрызался в ряд тростника, как во вражескую пехоту. Метелки соцветий наверху были султанами на шлемах или флагами капитуляции, когда стебли падали. Восемь в ряд. Четыре подрублены замахом слева, четыре — справа. За рубщиком оставалась ровная аллея. Чтобы прокладывать рядом другую, надо отсчитать ещё четыре стебля и оставить эту стенку нетронутой. "Половинки" будут срублены в другой день, по двойной норме.

Послеполуденное, самое злющее солнце жжет даже сквозь ластиковый костюм. Только на Юго-Востоке рыцарям братства позволяют работать в доспехах. Их выгоняют в поле, когда солнце в зените, и у всех остальных перерыв, а работают только в наказание, на штрафных участках. Надсмотрщики в этот час отдыхают в тени и совсем не свирепствуют. За них это делает солнце. С разных концов поля охрана наблюдает за тем, как мерно колышутся при полном безветрии метелки на падающих стеблях. Если только работа на одной из полос замирает, всадник скачет туда и наводит порядок.

После четырех часов дня, в поле снова выходят все. Работы надсмотрщикам прибавляется. Снова свистит и хлопает бич, сердце у пеших прыгает в ритме копыт, когда охрана приближается или удаляется.

Молодой надсмотрщик ехал по расчищенным "аллеям". Он превосходно изучил искусство нестись верхом очень быстро по этому лабиринту в любую точку поля и не ломать тростник. По звукам и теням, по волнам в тростниковом море, которое только он мог видеть мягким и пушистым, глядя поверх стеблей, надсмотрщик ориентировался, как лоцман в знакомом проливе.

Он любил предвечернее время, но только не в дни дежурства. Утренний час и последние два часа рабочего дня — худшие в сутках. Рубщики и сборщики еле ползают, как разморенные на солнцепеке ящерицы. Надо погонять их, а от этого сам обливаешься соленой росой.

Что поделаешь, это будни. За это ему и платят. Завтра у него ночное дежурство — отдохнет. И, возможно, даже успеет полюбезничать со своей Руминой, пока старшие охраняют бараки рабов и границы плантаций. А что их охранять? Кто на них нападет среди ночи? Вокруг — лес. Леопард или тигр? Хищники боятся огней и собак.

Рабы убегут? Куда? Да хоть бы и все разбежались, ему хлопот меньше. Впрочем, тогда придется искать их по лесам и оврагам, и вступать в неприятные перебранки с соседями. Плантаторы и фабриканты весьма неохотно позволяют проводить обыск в селениях своих работников и собственных поместьях. Прячут беглых не сами рабы, а хозяева. Рабы легко выдают чужаков, чтобы избежать наказания. А вот если бежал кто-то из похищенных, а не каторжники, их попробуй, верни обратно! Новый хозяин с большой охотой получит за них выкуп, от которого не придется отнимать цену, выложенную за товар на рынке рабов.

Да, рабство на Юго-Востоке не способствует сплоченности товарищей по несчастью. Моряки, торговцы и путешественники держатся отдельно от каторжников. Детки из приличных семей, кто рассчитывает на выкуп и помощь родных, боятся и тех, и других. Дети дороги не могут держаться вместе, они делят между собой ответственность за других рабов и следят, чтобы те не перегрызлись. Хуже того, женская группа работает тут же, на краю поля, не отделенная от бандитов и убийц ничем, кроме тех же кнутов надсмотрщиков, которые в этом случае действуют заодно с братством, что само по себе невероятно.

"Собачья у нас работа, — мысленно вздохнул молодой надсмотрщик. — Отец говорил, мы — генералы, среди пастухов. Но, куда ни кинь, от рабов всегда больше неприятностей, чем от любого другого скота!"

По всему полю слышались мерные удары, хруст и сочное чавканье, когда широкое лезвие вгрызается в красно-коричневый или золотистый стебель.

С высоты седла надсмотрщик оглядел свой участок, одну из клеточек шахматного поля огромной плантации. Даже приподнялся на стременах. Ага, вот он, лентяй! Новенький взял всего три прутика и тащит, как муравей гусеницу. Вместо того, чтобы собрать хорошенькую аккуратную вязанку, выбрал самые длинные стебли. Думает, так быстрее наберет норму. Тащит. Да еще и время от времени опирается на них, чтоб отдохнуть. А драгоценный сладкий сок уходит в землю.

Свист… и щелчок длинного бича выбил из рук лентяя опору. Так, так, теперь собирай, да ещё штук десять коротких стеблей прихвати!

А там, на краю, еле ползет огромная вязанка, круглая, точно ёж. Человека и не видно под ней. Кто-то пожадничал! Надсмотрщик развернул коня и галопом помчался по свежей прорубленной аллее, между двумя высокими стенами тростника.

— Что, трудолюбивая скотинка, за один раз хочешь всю норму притащить? — засмеялся надсмотрщик. — Не тяжело? Помочь?

От удара хлыстом, веревка на вязанке, скрученная из тех же измочаленных тростниковых волокон, лопнула. Стебли посыпались, завалив работника с головой.

— Вставай, лежебока, вставай! — подгонял надсмотрщик, наблюдая, как низенький, полный, изнемогающий от жары и жажды человек — мирный торговец, захваченный в рабство пиратами, пытается подняться и снова собрать свой груз.

Вскоре стало ясно, что ему это не по силам. Надсмотрщик хотел, чтобы работник разделил вязанку надвое и продолжал свой путь. Но торговец, новичок на плантации, увязал такую гору тростника не из жадности. Силы его на исходе. Решив, что больше не сможет вернуться в поле, он хотел дотащить весь остаток нормы за один раз. Пусть медленно и тяжело, зато, это последняя ходка. Единственный шанс избежать наказания, получить отдых и порцию воды. Ничего не вышло. Он упал и больше не мог подняться. Надсмотрщик понукал его, как упрямого осла, но не мог сдвинуть с места.

— Шевелись! Вставай! Так… считаю до пяти. Или ты хотя бы ползком собираешь тростник, или мой конь затопчет тебя. Хозяину нужны работники, а не падаль! От слабаков лучше сразу избавляться! Ну?! Раз… два… три…

Голос надсмотрщика звучал в тишине. Хруст вокруг прекратился. Из соседнего ряда, сквозь высокий, но редкий заборчик тростника высунулась по плечо худая загорелая рука и потащила торговца за шиворот сквозь заросли. Последним усилием тот уполз из-под копыт, уже теряя сознание, не чувствуя ударов и не слыша ругани за спиной.

Хотя жертву теперь отделял всего лишь ряд высоких стеблей, в соседний тростниковый коридор надсмотрщик не сунулся. За этой стеной верхушки тростника ходят волнами, как при сильном ветре, и падают на две стороны. Тот, кто рубит тростник — вооружен, с ним лучше не связываться. Им дают затупленные резаки, но проще разобраться с заступником позже, на вечерней проверке.

Размышляя о том, кто же посмел вмешаться и утащить торговца, надсмотрщик поехал на край поля. На ровной земляной площадке перед плетеными бараками женщины и девчонки резали сердцевину стеблей, отжимали сок, собирали сладкие капли нектара, как радужные пташки-колибри. А после, в огромных котлах сок превращали в тягучий тростниковый мед или твердый сахар, дожидаясь, пока не выпарится вся влага. Жар от костров и приторно-сладкий дым не лучше, чем полевое пекло сборщиков тростника. Возможно, даже похуже. Мужчины не справлялись с такой работой, падали без чувств, что с ними ни делай.

Двое коллег-надсмотрщиков развалились в тени и следили за сортировкой и варкой тростника. Ещё один отмечал тех немногих, кто уже принес вечернюю норму и мог рассчитывать на отдых и, главное, мог выпить воды.

В этом сладком царстве пить хотелось постоянно, больше, чем на других работах. Интересно, всё-таки, какой наглец осмелился?.. Кто-то из молодых. Рука совершенно обычная, кажется, левая. Голая по плечо, чтобы не узнать по одежде, со следами старых шрамов и желтыми оплавленными краями ногтей, как у всех работников. Ногти запечатывали специальной смолой, чтобы не трескались. Но ладонь слишком маленькая. Детская? Но чтобы рубить тростник по шесть-восемь часов каждый день, нужна немалая сила. Не зря он одним движением смог утащить этого толстяка! Пожалуй, бунтарь тоже новичок. Загар у него не здешний, на кисти заметно красное пятно поверх бронзового тона. Значит, обгорает ещё, должен потемнеть сильнее. В любом случае, узнать его будет легко. Надсмотрщик успел хлестнуть бичом и оставить на руке зарубку.