Заяц был уже у самой опушки. Еще несколько метров, и он скроется в густых зарослях. Но сокол был быстрее. Он настиг свою добычу в последнем, отчаянном прыжке. Мы увидели, как темная тень накрыла серое пятно, и все стихло.

Но когда мы подъехали, картина оказалась иной. Заяц, извернувшись в последний момент, все же успел юркнуть в густой кустарник. Сокол промахнулся. Сделав круг над лесом, он сел на толстую ветку старого дуба на самой опушке и издал резкий, требовательный крик. Он не улетал. Он звал нас.

— Зовет, — сказал Корней, останавливая лошадь у самой кромки леса. — Не хочет улетать. Пойдем посмотрим, что он там нашел.

Мы спешились, оставив лошадей у опушки. Девушки, тяжело дыша после быстрой скачки, подошли к нам.

Едва мы шагнули под сень деревьев, как атмосфера резко изменилась. Яркий свет и простор поля остались позади, уступив место густому, влажному полумраку. Солнечные лучи почти не пробивались сквозь плотный шатер из переплетенных ветвей. Стало тихо. Тревожно тихо. Исчезли пение птиц, стрекот кузнечиков, даже шелест ветра в листве. Воздух стал неподвижным, сырым, пахнущим гнилью и мокрой землей.

Мы шли на крик сокола. Он раздавался все ближе, и теперь в нем явственно слышались тревожные, почти истеричные нотки. Птица не просто звала, она била тревогу.

Продираясь сквозь густой подлесок, мы продолжали идти, цепляясь за колючие ветви. Наконец, раздвинув очередную стену из мокрого папоротника, мы вышли на небольшую, идеально круглую поляну.

И замерли.

Мой сокол сидел на толстой, корявой ветке старого дуба, который рос в самом центре поляны. Он нервно переступал с лапы на лапу, а его перья были взъерошены. Сокол смотрел не на нас, а вниз, на поляну.

Вся поляна была вытоптана, образуя четкий круг. По его периметру валялись оплывшие огарки черных свечей. Земля внутри круга была испещрена странными, незнакомыми мне символами, начертанными чем-то темным, похожим на запекшуюся кровь. В центре, у самых корней дуба, лежал плоский, замшелый камень, служивший, видимо, алтарем.

Сам дуб… он был почти мертвым. Кора облезла, ветви скрючились, как пальцы артритного старика. Но от него исходило едва уловимое, тошнотворное ощущение… неправильности. Зла. Словно само это место было раковой опухолью на теле леса.

Я услышал за спиной два сдавленных вскрика. Алиса и Лидия, подошедшие сзади, застыли, прикрыв рты руками.

Я, повинуясь инстинкту, «включил» зрение.

Мир смазался, и я увидел. От дуба и от ритуального круга исходила темная, вязкая, почти осязаемая энергия. Она клубилась, как болотный туман, медленно расползаясь по поляне, отравляя все вокруг.

Но это было не все.

Корней, не отрывая взгляда от дуба, медленно поднял руку, указывая на что-то в переплетении корявых мертвых ветвей.

— Святые Духи… — прошептал он, и его и без того бледное лицо стало бледнее, чем пергамент. — Это еще что такое…

После пятничного рабочего дня и тренировки, когда все они вернулись домой, Виктор перед самым сном «обрадовал» девушек и объявил им, что завтра с самого утра они поедут на соколиную охоту.

Он еще что-то говорил про пользу свежего воздуха и светскую жизнь, но Лидия его уже не слушала. Она смотрела в огонь, и в ней закипала холодная ярость. Снова. Опять то же самое. Он решил. Он объявил. Он придумал. Он подготовил. А они должны молча подчиниться. Хватит.

Когда Громов, раздав указания, ушел к себе, Алиса плюхнулась в кресло напротив Лидии.

— Ну ты слышала? — возмущенно прошептала она. — «Невежливо»! А таскать нас за собой повсюду, как двух болонок — это вежливо⁈

— Нет, — тихо, но твердо ответила Лидия, не отрывая взгляда от пламени. — Это унизительно.

— И что мы будем делать? — в голосе Алисы звучала беспомощность. — Мы же не можем ему отказать. Эта связь…

— Связь не лишает нас голоса, — Лидия наконец повернулась к Алисе, и в ее глазах горели холодные огни. — Он думает, что может просто командовать. Что мы его собственность. Но это не так.

— Ты думаешь, что он не поменялся? Что он до сих пор нас ни во что не ставит? — с горечью спросила Алиса. — Мне стало казаться, что… что он… ну, стал… лучше?..

Лидия фыркнула. Да, она замечала те же изменения, что и Алиса, но веры Громову не было, даже не глядя на все его жесты и попытки сгладить прошлое.

Она подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Мы не можем с ним таскаться постоянно как безвольные куклы, Алиса. Сегодня охота. Завтра ему взбредет в голову поехать на рыбалку на неделю, а послезавтра — в кругосветное путешествие. Мы должны установить границы. Четко и ясно.

— Но как? — спросила Алиса. — Он же нас и слушать не станет, если мы попытается ему что-то поставить в ультимативной форме.

— Станет, — уверенно сказала Лидия. — В свете последних событий Громов чувствует себя явно на коне. Спас Лизу, добился бюджета у столицы, накрыл бандитскую шайку… Заметила, как он рационально мыслит? Он больше не загнанный зверь, которым мы его видели в первый день после того ритуала. Мы можем воспользоваться его хорошим расположением духа и той самой логикой, на которую он так опирается.

Алиса смотрела на нее, и во взгляде рыжеволосой девушки неуверенность постепенно сменялся решимостью.

— Думаешь, получится?

— Я убеждена, — сказала Лидия. — Пора ему напомнить, что в этой лодке нас трое. И грести в одну сторону придется всем.

Утренний разговор прошел на удивление гладко. Громов, выслушав их ультиматум, не стал спорить. Он просто согласился. Эта неожиданная уступчивость обескураживала Лидию куда больше, чем открытая конфронтация.

После этого она ехала в машине Громова в имение Мастера Инквизиции. Атмосфера была почти нормальной.

Имение Корнея поражало. Лидия, в отличие от Алисы, понимала истинное значение этого места. Это была не просто роскошь, это, а демонстрация силы и статуса. На светском обеде она чувствовала себя в своей тарелке, легко поддерживая ничего не значащий разговор.

После легкого обеда их повели к конюшням, и начался ритуал подготовки к охоте. Лидия наблюдала, как Громову на руку сажают сокола. Она видела, как напряглось его тело, когда когти хищника впились в толстую кожу перчатки, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

Они сели на лошадей. Лидия с детства уверенно держалась в седле. Они выехали в поле. Егеря спустили гончих. После пары неудачных попыток Вяземского и Каммерера, Корней предложил Громову отъехать в сторону, где, по слухам, засел особо хитрый заяц.

Им пришлось последовать за ними. Невидимая связь натянулась, заставляя пришпорить лошадей. Ветер бил в лицо, стук копыт отдавался в ушах, деревья сливались в размытую зеленую полосу. Страх смешивался с неожиданно диким азартом. Она неслась не по своей воле, но часть ее наслаждалась этой скоростью, этой свободой. Лидия смотрела на широкую спину Громова впереди и на мгновение забыла, кто этот мужчина.

Погоня была короткой и яростной. Заяц юркнул в густой кустарник на опушке леса. Сокол, промахнувшись, сел на ветку старого дуба и издал резкий требовательный крик.

— Зовет, — сказал Корней. — Пойдем посмотрим, что он там нашел.

Они спешились. Едва Лидия шагнула под сень деревьев, как ее азарт сменился тревогой. Стало тихо. Тревожно тихо. Воздух стал неподвижным, сырым, пахнущим гнилью.

Они вышли на небольшую круглую поляну и замерли.

Лидия увидела ритуальный круг, огарки свечей, символы. Лидия понимала, что это не латынь. Не руны. Что-то древнее и примитивное.

Она увидела дуб. Мертвый, скрюченный. Она почувствовала исходящий от него холод, пробирающий до костей.

Ее взгляд, следуя за взглядом Корнея и его вытянутой рукой, поднялся вверх, к переплетению ветвей.

И мир исчез.

Пропали звуки, запахи, ощущение времени. В голове осталась только одна, пульсирующая мысль: «Этого не может быть». То, что она увидела там, в корявых объятиях старого дуба, не укладывалось ни в какие рамки. Это было не просто жестоко. Это было… святотатством. Осквернением самой сути жизни.