Наконец, у ворот появился седан такси. Я почти бегом спустился по аллее и, едва машина остановилась, рванул на себя заднюю дверь.

— Центральная дворянская, — бросил я водителю, захлопывая дверь. — И если можно, побыстрее. Я доплачу.

— Сделаем, — буркнул он, и машина сорвалась с места, вливаясь в дневной поток.

Я смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. Перед глазами стояла картина: отец, бледный и исхудавший, лежит в больничной палате. Мне надо поговорить с ним, выяснить, откуда взялась эта дамочка, как давно они знакомы, и не пытался ли отец сопоставить факты ухудшения своего здоровья и ее явления в его жизни.

Как по мне, то все сходилось практически идеально, если не стопроцентно.

Машина резко затормозила у знакомого входа. Я спешно расплатился в с водителем, не дожидаясь сдачи, выскочил и бросился к автоматическим дверям. Мимо сонной девушки на ресепшене, мимо ожидающих в коридоре, к лифту. Каждая секунда была на вес золота.

Третий этаж. Тишина коридора, запах антисептиков. Я не стал искать заведующего. Не стал стучать. Я почти с двух ног ворвался в палату, с такой силой толкнув дверь, что едва не сорвал ее с петель, будто в больнице был пожар, и я пытался спасти дорогого мне человека.

Картина, открывшаяся мне, заставила замереть на пороге. Он лежал все в той же позе, но что-то изменилось. За те несколько часов, что я отсутствовал, он словно усох еще больше. Кожа на лице приобрела землистый, сероватый оттенок, губы посинели, дыхание стало едва заметным.

— Отец, — позвал я, подходя к кровати. — Отец!

Он не реагировал. Глаза были закрыты, грудь почти не вздымалась. Мой взгляд метнулся к монитору. Зеленая линия, еще утром бывшая относительно стабильной, теперь превратилась в слабую, аритмичную кривую, а цифры давления и сатурации светились тревожным красным. Его жизненные показатели стремительно падали. И почему они до сих пор не подняли тревогу, чтобы сюда пришли медики и проверили его состояние, я тоже не понимал.

Но что за чертовщина⁈ Утром же все было нормально. Я же сам стабилизировал его. Что могло случиться за это время? Никто посторонний сюда войти не мог. Врачи? Но что они могли сделать, если сами не понимали, что с ним происходит?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри заклокотала ярость.

Времени на раздумья не было. Я закрыл глаза.

Мир вокруг растворился. Его душа, еще утром похожая на тлеющий уголек, теперь едва мерцала, превратившись в крохотную, почти невидимую искорку. И я увидел это. Энергия в его теле не циркулировала, как должна была. Она текла. Едва заметной, тонкой струйкой она сочилась из его психеи, но не рассеивалась в пространстве, а уходила в одном, четком направлении. В сторону его правой руки.

Я мысленно проследил за этим потоком. Он стекал по невидимым каналам предплечья, концентрировался в запястье и… словно всасывался.

Я открыл глаза. Мой взгляд упал на его правую руку, безвольно лежавшую на одеяле. И на часы, которые были на ней. Те самые, что я утром приметил на тумбочке. Видимо, когда я ушел домой, то он по привычке попросил медсестру или кого-то из персонала надеть их.

Снова закрыв глаза, я сфокусировал зрение именно на них. И то, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах. Часы… они светились. Но это был не тот ровный чистый свет, который излучают души живых. Это было темное вязкое и пульсирующее свечение. Аура, которую я уже видел.

Сначала в доме Вересаева на картине.

Затем на поляне с распятым.

Не раздумывая ни секунды, я сорвал часы с его руки. Ремешок из кожи, мягкий и податливый, поддался легко. Циферблат, оправленный в платину, тускло блеснул в свете больничной лампы, а затем погас, когда я бросил их на прикроватную тумбочку, подальше от него.

Теперь нужно было действовать быстро. Каждая секунда была на счету. Я положил ладонь ему на солнечное сплетение, туда, где, как я уже знал, находился центр психеи, главный узел его жизненной энергии.

Логика была простой, почти примитивной. Если раньше, когда часов на нем не было, моя помощь смогла его стабилизировать, значит, его собственный источник энергии не был полностью истощен. Значит, его можно запустить снова. И если убрать этот проклятый артефакт, высасывающий из него жизнь, то влитая мной энергия не уйдет впустую, а пойдет на восстановление.

Я закрыл глаза, сосредоточившись на контакте, и соединился с отцом на уровне энергетики. Но на этот раз я не просто давал толчок — я щедро вливал энергию без остатка, ощущая, как мой собственный резервуар стремительно пустеет.

Сначала ничего не происходило. Его психея, похожая на едва тлеющий фитилек, не реагировала, поглощая мою силу, словно сухая земля воду, без видимого эффекта. Но я не останавливался, продолжая вливать силы и представляя, как моя энергия наполняет его, разгоняет кровь по иссохшим сосудам, заставляет легкие раскрываться на полную, позволяя вдохнуть глубже.

Минута, другая. И я почувствовал отклик. Слабый, почти неощутимый, но он был. Его огонек дрогнул, в нем вспыхнула искорка, затем еще одна. Я удвоил напор, ощущая, как начинает звенеть в ушах, как кровь стучит в висках, как ноги начинают подрагивать от напряжения. Знакомый металлический привкус во рту стал таким сильным, будто на язык высыпали медного купороса. Вот он, предел. Еще немного, и я просто рухну здесь, рядом с ним.

Я разорвал контакт. Меня тут же качнуло, и я уперся свободной рукой в край кровати, чтобы не упасть. Ноги были ватными, в глазах плясали черные точки, но я сделал все, что мог.

Открыв глаза, я посмотрел на монитор. Зеленая линия больше не была слабой и аритмичной. Она превратилась в ровный уверенный синусоидальный узор. Цифры давления и сатурации вовзращались в пределы нормы. Писк аппарата стал размеренным в такт ударов.

Лицо отца тоже изменилось. Сероватый землистый оттенок уступил место пускай и бледности, но не той, что означала бы грядущую в ближайшее время смерть. Губы порозовели, дыхание стало глубоким. Он спал. Просто спал, как спят люди, измученные долгой болезнью, но наконец получившие облегчение.

Я медленно опустился на стул, стоявший у кровати. Тело ломило от усталости. Голова гудела. Я откинулся на спинку и закрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. Шум больничного коридора, писк аппаратуры, гул крови в ушах — все это слилось в один монотонный, убаюкивающий фон. Я и сам не заметил, как провалился в тяжелую вязкую дремоту.

Меня разбудил тихий женский голос и легкое прикосновение к плечу. Я вздрогнул, рывком открывая глаза. Надо мной, склонившись, стояла молодая медсестра. На ее лице было сочувствие, смешанное с профессиональной строгостью.

— Прошу прощения, что бужу вас, — сказала она. — Мне нужно провести плановый осмотр пациента.

Я огляделся. За окном уже смеркалось. Небо затянуло тучами, и в палате было почти темно. Я проспал несколько часов.

— Как он? — спросил я, разминая затекшую шею.

— Гораздо лучше, — в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — Давление в норме, сатурация тоже. Пульс ровный. Настоящее чудо.

Я посмотрел на отца. Он не спал, а просто лежал с открытыми глазами и смотрел в тихо, почти беззвучно работающий телевизор, и выглядел действительно отдохнувшим.

— День близится к вечеру, — добавила медсестра, проверяя показания на мониторе. — График посещений скоро заканчивается. Вам, наверное, уже пора.

Я кивнул. Она сделала несколько записей в планшете, поправила отцу одеяло и бесшумно вышла из палаты. Мы остались одни.

— Ты зачем с меня часы снял? — спросил он, не поворачивая головы. Его голос был все еще слаб, но в нем уже не было прежнего дребезжания.

Напрягшись, я посмотрел на его руку, но увидел, что она была чиста. Часы. Они лежали на тумбочке, тускло поблескивая в свете ночника.

— А у тебя никаких подозрений нет, почему я их снял? — спросил я чуть резче, чем следовало. Раздражение, вызванное его вопросом, было вполне оправданным, но мне следовало его сдержать. — Не возникало ощущений, что тебе хреновее становится, как только ты их надеваешь?