— Вот как, — сказал я, подавшись вперед.

— Да. Моя жизнь была кошмаром с самого рождения. Ты знаешь, почему мой род носит фамилию Морозовых?

Я покопался в чужой памяти, но не нашел ничего. Ни единой зацепки.

— Врать не буду. Нет.

— Мои предки по линии отца обладали магией, — ее голос стал тише, почти бесцветным. — Криомантия. Управление холодом. Но с каждым поколением сила слабела. Слабела… слабела… — она повторяла это слово, кивая сама себе, словно перечисляла ступени, ведущие вниз, в пропасть. — До тех пор, пока не родилась я. Мой отец способен лишь охладить бокал с вином, держа его в руке, — она горько усмехнулась. — И от этого у него на лбу выступает испарина.

Страшная, холодная догадка промелькнула в моем мозгу.

— А я… — ее голос дрогнул, — я стала той, у кого в крови не было ни капли дара. Ни капли магии. Пятно в родословной. Человек, на ком великий род закончился. Отец сначала не верил. Он гонял мать сдавать анализы. Он отказывался в это верить многие годы. Как ты думаешь, каково мне было чувствовать себя дефективной? Неправильной. Лишней. Все тесты говорили, что я его дочь. Наследница. Но без главного.

На ее глазах выступили слезы. Они не текли, просто стояли в уголках, делая ее взгляд влажным и беззащитным.

Я поднялся со стула, подошел и медленно, осторожно сел рядом с ней на край кровати. Матрас чуть прогнулся под моим весом. Я боялся, что она отстранится, отшатнется, но она не сдвинулась. Тогда я так же осторожно обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отпрянула. А через секунду сама повернулась, уткнувшись лицом мне в плечо.

Ее тело сотрясала мелкая, беззвучная дрожь. Я просто гладил ее по спине, по волосам, ощущая, как тепло моего тела передается ей. Я ничего не говорил. Слова здесь были не нужны. Она плакала долго, минут пять, и это был не истерический плач, а тихий, горький выход боли, копившейся годами.

Наконец она успокоилась. Медленно подняла голову. Белки ее глаз покраснели, на щеках остались влажные дорожки. Она шмыгнула носом, пытаясь привести голос в норму.

— Так что… — сказала она хрипло, — можешь не переживать на тему того, что ты испортил мне жизнь. Она была испорчена с самого моего рождения.

Мне нечего было сказать на такое. Пожалуй, единственное, что я мог сказать, это лишь:

— Мне очень жаль.

Она утерла уголки глаз тыльной стороной руки.

— Тебе не стоит извиняться конкретно за это. Ты здесь не виноват. Но, знаешь, что я еще хочу тебе сказать?

— Что же?

— Я заметила, что ты изменился. Не скажу, что сразу оценила, и до последнего не верила в то, что вижу. Но ты действительно словно стал другим человеком. Это странно видеть и тем более осознавать. Но я это вижу. Возможно, что тому виной, что я вижу тебя каждый день. Каждое утро. Каждую ночь. Ты присутствуешь в моей жизни словно наказание за все те ошибки, что я совершила сама, — она снова усмехнулась. — И ты прав. Того, что было сделано, не вернуть. Но можно хотя бы попытаться исправить. И кое-что я уже, кажется, исправила, — она снова взглянула мне в глаза. — Думаю, что настало время начать жизнь с чистого листа. Если ты хотел услышать от меня эти слова, то… я прощаю тебя, Виктор Громов.

Я тепло улыбнулся ей и протянул руки для объятий. Она протянула их ко мне и прижалась всем телом.

— Спасибо, — сказал я, прижимая Лидию к себе.

— Все, — сказала он, снова шмыгнув носом. — Хватит, а то привыкнешь еще к мягкой и теплой Лидии Морозовой. Понравится еще.

— И что в этом плохого? — я отстранился и неспешно поднялся с кровати.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Ничего. Но об этом я сейчас не готова думать. Слишком много тяжелых разговоров за короткий промежуток времени. Мне нужно отдохнуть.

— Хорошо, — я направился к выходу. — Доброй ночи, Лидия.

— И тебе, Виктор.

Я вышел из ее комнаты, прикрыв за собой дверь и направляясь к себе в комнату.

Итак, это получилось проще, чем я ожидал. Нюанс, о котором я беспокоился, дался мне достаточно легко. И это хорошо. Теперь оставалось связаться с Шаей и сказать, что мы готовы.

Телефон завибрировал.

Чувствует она, что ли?

Я вытащил его и нажал на клавишу блокировку. Сообщение было не от эльфийки и несло отнюдь не благожелательный смысл:

«Я вернулся. Готовься умереть, Громов».

Мозг, еще не отошедший от разговора с Лидией, механически перебирал варианты. Первым на ум пришел криминальный авторитет «Старший», чьих людей мы задержали на складе. Он проиграл на моей территории, и поэтому мог готовить ответный ход. Затем вспомнился лже-Вяземский, сбежавший из подземелья. У него тоже были причины желать моей смерти.

Я стоял, разглядывая эти пять слов, и чувствовал нарастающее раздражение. Но затем все встало на свои места.

Орлов.

Разумеется. Дуэль назначена через несколько дней. Он вернулся из командировки и теперь, вместо того чтобы готовиться к поединку, решил поиграть в психологические игры. Запугать, вывести из равновесия. Банально и предсказуемо.

Я усмехнулся. Его самоуверенность могла обернуться против него самого. В его глазах я оставался тем же опустившимся аристократом, прозябающим в ссылке — жалким Громовым из прошлого. Он не знал, насколько изменился его противник. И в этом незнании заключалось мое преимущество.

Я прошел в комнату, не удостоив сообщение ответом. К чему вступать в переписку, полную пустых угроз? Это означало бы играть по его правилам, а я не намерен был этого делать.

Страха не было. Накручивать себя перед поединком — прямой путь к поражению. Психология человека устроена так, что можно довести себя до паралича, когда тело отказывается слушаться, а разум тонет в катастрофических сценариях. И моей задачей было просто перебирать факты.

Я опустился в кресло и откинул голову, уставившись в темный потолок. Пора было проанализировать предстоящую дуэль так же методично, как я когда-то анализировал результаты вскрытий.

Дмитрий Орлов. Что известно о нем? Бывший чемпион, профессиональный фехтовальщик, преподаватель кадетского корпуса. Его стиль будет академическим, выверенным до мелочей. Он станет работать по всем канонам классического фехтования, потому что он сам — воплощение этих канонов. Каждое его движение отточено до автоматизма, каждый выпад и финт безупречны с точки зрения техники.

Вся эта информация — лишь сухая теория о которой я знаю из чужих уст. Но даже так можно тоже теоретически предположить, что в его технике будет уязвимость из-за профдеформации.

Орлов будет ожидать от меня того же. Классического поединка, где побеждает более искусный, быстрый и точный боец. Он рассчитывает, что я буду обороняться, парировать его атаки, искать слабые места в защите. Он настроен на красивое, элегантное фехтование, достойное дворян старой школы. И отсюда же, зная, что старый Громов не владел шпагой идеально, и ждал легкой победы.

Я не собирался оправдывать его ожидания.

Единственный прием, который я должен был довести до совершенства, обязан стать моим козырем. Вместо того, чтобы выступать по общим канонам, я стану действовать эффективно. Никакого изящества, а только упорство, простота и практичность. Буду сводить каждую его атаку к одному и тому же движению раз за разом.

Он попытается вырваться из этой ловушки, сменить темп боя, применить излюбленные приемы. А я буду возвращать его к этому изматывающему ритму, где ведет не он, а я. Это будет не столько поединок, сколько планомерное физическое и психологическое истощение противника. Человек, привыкший доминировать на дорожке, вдруг обнаружит, что не может навязать мне свою волю. Это выбьет его из колеи, заставит нервничать и злиться.

А я буду выжидать. Терпеливо ждать того момента, когда его отточенная техника даст трещину. Когда раздражение возьмет верх над разумом. Когда он совершит ту единственную ошибку, которая решит исход поединка. И тогда я нанесу удар.