— И что мы сейчас вольны делать? — ближайший сосед слева, рыжий мальчишка, намекнул, что все они крепко связаны и не могут пошевелиться.

— Думать, что с нами будет, если угодно, — надменно ответил Дик. — Чего они хотят, как сбежать, и что МЫ будем делать.

Некоторые поняли его, слегка расправили плечи и подняли головы, вглядываясь в окружающий лес и внимательнее прислушиваясь к разговорам бандитов. Во многих, кто сами чувствовали покорность и беспомощность, всё-таки шевельнулась надежда, что хоть старшие знают, что делать.

— Эй, куда едем? — окликнул Дик Болтона, что ехал прямо перед ним.

Вопрос пришлось повторить. Бандит хмуро покосился на самого любопытного пленника.

— Буду я всякой мелюзге отвечать, — буркнул он. — Приедешь, узнаешь.

— Так и сам не у всякой дряни спрашиваю, — мгновенно парировал Дик. — Но снизошел ведь!

— Что?! — верзила рванул поводья, подъезжая к борту "корзинки" и замахнулся на пленника кулаком.

— Не порти товар! — главарь резко обернулся на голос Дика, предчувствуя скандал. — Госпожа не любит мясо с кровью.

— Мне плевать! Улова у нас достаточно. Этого я заставлю прикусить язык!

— Тогда плати за него.

Требование главаря поддержали другие бандиты. Болтон вынужденно отступил. Жадность боролась в нем с унижением на глазах у напарников и рабов. Но посчитаться с Диком он решил иначе. Схватил его за одежду на груди, больно притянул к поручню "корзинки" и зашипел:

— Тебе будет хуже, если доедешь до места в целости и сохранности, понял? Так что не собираюсь, оказывать тебе милость и бросать здесь на растерзание зверям, хотя руки чешутся проучить тебя. Но нет смысла отказываться от награды. Госпожа щедро платит за таких маленьких тварей, как ты. Она любит вас… свежими и маринованными!

Его хохот подхватили другие бандиты.

— Далеко? На ужин успеем? — тон Дика остался тем же задиристым и бестрепетным. И на этот раз ему охотно ответили, что успеют. Замок людоедки неподалеку.

— Он мог тебя ударить, — испуганно прошептал один из соседей. Остальные взволнованно переглядывались.

— И что? — усмехнулся Дик. — Зато теперь знаем намного больше. Есть над чем подумать.

Дик не считал грубое обращение оскорбительным для себя. Ему одинаково противно, преграждали ему путь словами, оружием, или хватали руками. Для него не лучше, если с поклонами его вежливо просили сесть в карету и везли куда-то против его желания, чем если тащили под конвоем, крепко связанным, на виду у толпы. В несвободе его нельзя обидеть непочтительностью. Вежливость в этом случае он считал точно таким же издевательством, как насмешки и оскорбления. И пока мог чувствовать себя сильнее противника, его достоинства это не задевало.

Если враг старается сделать тебе как можно больнее и демонстрирует свою ненависть и презрение, это честно. В твоей власти не уступать.[1] В качестве пленника, как бы на него ни кричали, ни осыпали колкостями, угрозами и пощечинами, хватали, сбивали с ног, швыряли об стену… если в дело не вступал палач, Дик после таких бесед говорил: "Меня не трогали".

Синяки и царапины он к ранам не причислял. Даже если у него на лице была кровь, только удивлялся: "Ну и что?" Хотя границы оскорбления других он считал от обращения: "Эй, ты!.." А уж грубо хватать за руку при нем никого не рекомендовалось.

Другое дело, когда его пытались купить или обращались как с бесправным существом, с вещью. Тиски чужой воли сковывали внутри больнее, чем снаружи. Уступать шантажу он считал худшей пыткой. В корне уступки всегда страх, пусть не за себя, и бессилие. И на рынке рабов, хуже плеток надсмотрщиков жгли равнодушные взгляды хозяев. Такого обращения Дик не терпел и всегда отстаивал свою внутреннюю свободу, сколько бы крови ему это ни стоило.

Если в него слепо тыкали пальцем, не видя его самого, Дик оскорблено вспыхивал. Если его ударил изо всех сил тот, кто действительно на него разозлился, рыцарь только смеялся, демонстрируя превосходство над несдержанностью противника.

Это поединок.

Дик и сам прекрасно владел оружием и применял силу, когда считал нужным. Он не мог запретить это другим.

Когда "корзинка" въехала в густую тень, Дик легко мог освободиться. Одно из креплений сзади на поясе всегда заточено. Можно перепилить веревку, а потом незаметно отстегнуть ремешок. Прыгнуть через перила на ближайшего всадника, выхватить его оружие и… желательно добраться до главаря, чтобы он приказал отпустить всех. А то ведь может влепить мятежнику пулю в затылок, пока Дик будет драться с другими.

Но, услышав о людоедке, Дик решил подождать и добраться до ее замка. Пусть бандиты любезно укажут ему дорогу.

_______________________________________________________________

[1] (прим. Лины) Даже в проклятом мире надо бороться с бесчестием до самой последней возможности. А она есть всегда, пока ты жив. Мир-без-Чудес разъедает мозг и душу в первую очередь. Их-то и надо защищать. Он внушает не сопротивляться. Соглашаясь, люди позволяют так уродовать мир и себя, что даже не могу думать об этом. То, что такое возможно хоть где-то, с кем-то, отнимает и мои силы. Я понимаю Дика. Он жил в таком кошмаре двадцать лет и всё-таки не растворился там. Мир-без-Чудес не получил его душу. Зато выпил все силы тем, что Дик никак не мог помешать происходящему там повсюду.

Но, уступая злу, никак не сократить потери. Сдашься и зло будет множиться уже с твоей помощью! Это я поняла, когда мы говорили с Диком всю ночь на кухне, и он рассказывал мне о мире-без-правил. А проверила на себе в школе Дины.

*****

Примерно через час езды по лесу, впереди возникли огромные врата, образованные склоненными друг к дружке высокими елями. За темной аркой открывался выезд из леса.

Дик удивился, что банда направляется туда. Он видел, арка — переход. Который почему-то виден и открыт работорговцам. Оказалось, его видят и пленники. Странная арка детей не пугала, но все с волнением смотрели на нее, не зная, что ждет их впереди.

"Не понимают, что едут сквозь пространство, — Дик беспокойно оглянулся на своих спутников. — Погоня, будь она уже в двух шагах, не сможет пройти за нами, уверен. Значит, родители никогда не нашли бы их, как ни старались… Но почему все видят переход? Он открыт персонально для нашей "корзинки"? Или это окно? Вроде той же ловушки, что на поляне. Похоже, тут открыто в определенные дни и не долго. Главарь торопится и подгоняет всех. В другое время эту арку не найти…"

Отряд выехал из леса и оказался над обрывом. Внизу, как черные поганки на пне, торчали башни замка. Пленники зашептались. Впервые все они, включая Дика, видели такой огромный замок в глубоком котловане. Прежде никто и не слышал о таком.

"Корзинка" заскрипела и покатилась по самому краю пропасти. Спуск в котлован, обмотанный ленточкой тропы, занял намного дольше, чем путь к нему. Замок медленно поднимался и нависал над головами пленных и бандитов, точно видение кошмаров. Весь черно-серо-фиолетовый, как грозовая туча. И все размеры в нем, начиная от слуховых окошек, до главных врат, неправильные, слишком большие.

Наконец платформа запрыгала на скользких камнях, переезжая реку вброд. Горный поток, широкий, быстрый, но очень мелкий, шумел, вливаясь рядом с замком в огромный ров. Вода во рву бурлила и темнела не от поросших водным мхом камней. Она была красной. Вливался в замковый ров чистый водопад, а вытекала обратно в реку кровь.

Дик посмотрел на лица работорговцев. Они лучились довольством, видя, как дрожат от ужаса юные гости замка, стоя в "корзинке". Бандит, что правил лошадью, нарочно придержал платформу на краю рва. Чтоб пленники успели насладиться кошмарным зрелищем.

Главарь поднял пистолет. Перекрывая шум реки, по котловану прокатился гром. Бандит стрелял снова и снова. Вот для чего ему пистолет, подать сигнал! Ведь работорговцы в своей работе не любят шума. Они, в отличие от грабителей с большой дороги, не уважают огнестрельное оружие.