— Пора, – повторила Жрица.

Я оглянулся на спящую Анику. Как же спокойно она выглядела! Ничто на её лице не выдавало пережитых кошмаров. Она была моим якорем, моим светом. Но именно поэтому я должен уйти.

Гримби с укором посмотрел на меня, будто осуждал, за сделанный выбор.

— Пора, – вторя славам Жрицы, позвал я Малого.

Животное резко вскочило на ноги, следуя за мной.

— Что будет с ней? – спросил я гарпию, продолжая смотреть на спящую девушку.

— У неё свой путь, – отрезала одна, указывая мне в сторону выхода из пещеры.

Я кивнул, понимая, что мне не стоит знать будущего Аники, иначе я не смогу уйти. Захочу остаться, чтобы оберегать её до последнего вздоха. С трудом отведя взгляд, я быстрым шагом направился в сторону выхода. Тугая пелена, закрывающая храм Хаоса от внешнего мира, слабо мерцала в свете заходящего солнца.

— Стой! – вдруг вскрикнула Жрица, хватая меня за руку.

Я оглянулся, удивлённый её внезапным порывом. Обычно спокойное лицо, сейчас было искажено тревогой. Что-то случилось?

В этот момент я почувствовал лёгкое прикосновение. Гарпия, стоявшая рядом, положила ладонь на мою грудь, прямо туда, где с самого детства я носил кристалл на тонкой верёвке.

— Считай это подарком, – сказала Жрица, и я почувствовал лёгкое, почти щекочущее покалывание от прикосновения её когтистых пальцев, – когда мир покажется тебе несправедливым, попроси его всё исправить.

Я невольно оглянулся на Анику. Она мирно спала, разметав светлые волосы по подушке. Сердце болезненно сжалось. Оставить её одну, сейчас, когда она так нуждалась во мне... это казалось чудовищно несправедливым.

Гарпия, стоявшая позади, грубо толкнула меня в спину. Я потерял равновесие и провалился в пульсирующую, переливающуюся пелену портала. Последнее, что я увидел, был потолок пещеры и смутный силуэт спящей Аники.

Вы подключились к системе Лэвир-орбис.

Добро пожаловать! Великий!

Объявила система, и я оглянулся по сторонам, пытаясь понять, где я нахожусь. Я стоял на вершине горы. Передо мной простиралась до боли знакомая дорога, ведущая в посёлок. Гримби появился рядом практически сразу. Учуяв запах леса, Малой вопросительно посмотрел на меня.

— Давай! Резвись! Бездушное животное, – махнул я рукой, – набегайся вволю, пока есть возможность.

Гримби, не дожидаясь особого приглашения, сорвался с места, превратившись в размытое пятно, устремлённое к зеленеющей полосе леса. Я же тронулся, следом, внимательно вглядываясь в знакомый пейзаж.

Спустившись с горы, я направился к посёлку. Каждый шаг отдавался гулким эхом, вызывая смутное чувство дежавю. Я шёл, словно во сне, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки памяти, не сразу поняв, что посёлок уже давно уничтожен безжалостным богом.

На главной площади почти ничего не осталось. Лишь жертвенный алтарь одиноко возвышался над пустынным пространством. В лучах восходящего солнца он сиял, как печальное напоминание о минувших событиях. Тёплый ветер поднимал в воздух клубы пыли, словно пытаясь похоронить последние следы прошлого под слоем забвения.

Под ногами знакомо хрустели обгоревшие обломки домов. Каждый шаг отдавался эхом в пустых глазницах окон, напоминая о жизни, которая кипела здесь совсем недавно. Я помнил, как здесь играли дети, как пахло свежим хлебом из пекарни на углу, как вечерами из окон лилась музыка. Теперь же только ветер свистел в проёмах, разнося запах гари и тлена. Хруст обломков под ногами был единственным живым звуком в этом мёртвом городе, и он преследовал меня, как тень, напоминая о том, что было потеряно.

Чувствовал ли я вину за содеянное? Нет! Но тогда, почему каждый крик, каждый взгляд, тех кого я помнил до сих пор, прожигал меня изнутри? Почему даже ветер, шепчущий в руинах, звучал как их последние мольбы?

Алтарь... Он был центром местом, где страх и надежда переплетались в тугой узел. Местом, где кровь лилась рекой, питая невидимые силы. Они говорили, что это необходимо. Что это цена процветания. Что боги требуют жертв. И мы верили. Мы приносили. Сначала животных, потом – добровольцев. А потом... потом стали выбирать.

Я помню лица. Искажённые ужасом, полные мольбы. Я помню крики, заглушаемые барабанами и песнопениями жрецов. Я помню запах крови, смешанный с благовониями. И я помню, как с каждым новым жертвоприношением, посёлок становился богаче, сильнее, могущественнее.

Но это была ложь. Иллюзия. Золото не могло заглушить крики мёртвых. Величие не могло скрыть гниль, разъедающую наши души. Мы стали чудовищами, прикрывающимися благочестием. И я был одним из них.

Теперь всё кончено. Боги молчат. Посёлок мёртв. И алтарь, этот каменный свидетель нашей жестокости, стоит, как памятник нашей глупости.

Я не сожалею о случившемся. Я сожалею о том, что было до. О том, что привело нас к этому. О слепой вере, о жажде власти, о готовности пожертвовать всем ради призрачного процветания.

Ветер усилился, поднимая в воздух целые вихри пепла. Он хлестал по лицу, обжигая кожу. Я закрыл глаза, чувствуя, как пыль забивается в лёгкие. Это был запах смерти. Запах моего прошлого.

Повернувшись спиной к алтарю, я пошёл прочь. Куда? Не знаю. Важно было лишь одно – уйти как можно дальше от этого прокля́того места. Уйти от призраков прошлого. Уйти от себя самого.

Малой медленно трусил рядом, стараясь как можно дальше обходить обугленные кости, разбросанные ветром. Он чувствовал мою боль, мою вину, моё отчаяние. И он был единственным, кто остался со мной.

Солнце поднималось всё выше, выжигая остатки тумана. Впереди на горизонте, показалась полоска леса. Зелёный цвет казался нереальным, словно мираж в этой серой пустыне. Я ускорил шаг, Малой послушно следовал за мной. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли.

Достигнув опушки леса, мы остановились. В нос ударил запах хвои и влажной земли, опьяняя и успокаивая. Я вдохнул полной грудью и посмотрел на Малого.

— Ну что дружище? – прошептал я, – начнём всё сначала?

Зверь махнул хвостом и рысцой двинулся вглубь леса, мгновенно растворяясь за плотной стеной зелёных кустов. Я же задержался, ещё раз бросив взгляд в сторону посёлка. Какое-то смутное, тягостное предчувствие шептало, что больше я сюда не вернусь.

В груди болезненно защемило. Я не сразу понял, что вызвало эту внезапную тоску. Вдалеке сквозь дымку, виднелась покосившаяся крыша моего заброшенного дома. Где-то там, под сенью старых яблонь, покоилась Эйла.

Первым, почти инстинктивным порывом было вернуться. Навестить её. Рассказать, как выросла Аника, какая она красавица. Попрощаться в последний раз. Но потом, словно очнувшись от наваждения, я передумал. Слова нужны живым. Мёртвым – только тишина.

Заставив себя отвернуться от мрачного пейзажа, мой взгляд наткнулся на что-то блестящее под ногами. Медный браслет. Тот самый, что носила Линда. Затейливый рисунок украшали мелкая россыпь нефритовых камней.

Я поднял браслет. Медь была тёплой, будто её только что сняли с чьей-то руки. Внезапно в голове вспыхнули воспоминания. Линда. Её лицо, искажённое ужасом и гневом. Её голос, полный ненависти: «Будь ты проклят!» Безумный блеск в глазах, когда она обвиняла меня в содеянном. И её отчаянный, пронзительный крик, эхом отдающийся в ночной тишине...

Браслет выскользнул из пальцев и снова упал в грязь. На спине выступил холодный пот. Этого не может быть. Я снова заозирался по сторонам. В душе вспыхнула надежда. И тут я увидел, как четыре фигуры, одетые в монашеские одежды, медленно двигаются в сторону жертвенника.

Что это? Неужели я в том времени, когда монахи Милосердия ещё живы? Жрица сказала, что меня ждёт подарок от Хаоса. Неужели у меня теперь есть шанс спасти своих друзей?

Я медленно попятился в кусты, скрывшись в густой листве от случайных глаз, наблюдая оттуда за знакомыми фигурами. Монахи озирались по сторонам, разглядывая тот ужас, что остался после гнева неизвестного бога. Меня снова посетили те эмоции, что я почувствовал, когда первый раз увидел посёлок после разрушения. Сейчас я уже знаю, что это дело рук Менхельского, но тогда меня обуревал страх перед неизведанным.