При упоминании имени инквизитора лицо медсестры мгновенно изменилось. Недоумение сменилось почтительным страхом. Она тут же посторонилась, открывая нам проход.

— Прошу прощения, господин коронер, — пролепетала она. — Конечно, проходите. Палата номер семь в конце коридора.

Мы прошли мимо нее. У палаты номер семь я остановился. Из шкафчика в коридоре я достал три белых халата и протянул девушкам.

— Наденьте, но подождите, пожалуйста, тут.

— Мы не маленькие, Громов, — ответила Лидия, но халат надела.

Мы накинули на себя накрахмаленные, пахнущие хлоркой халаты, которые были нам явно не по размеру, и я тихо постучал в дверь.

— Входите, не заперто! — раздался изнутри бодрый голос Корнея.

Палата была просторной и светлой. У окна стояла кровать, на которой, подперев спину подушками, полусидел Корней. На нем была простая больничная пижама, но даже в ней он умудрялся выглядеть внушительно. На прикроватной тумбочке стояла ваза с цветами и стопка книг. Он выглядел бледным, но в его глазах плясали знакомые черти.

— Ну наконец-то! — он широко улыбнулся, увидев нас. — А я уж думал, что не заедешь.

— Как это «не заедешь»? — ответил я, подходя к кровати и протягивая ему руку. — Игнорировать договоренности, и уж тем более с Мастером Инквизиции, последнее дело. Как ты?

— Жить буду, — он крепко пожал мою руку. — Врачи сказали, что печень зацепило, но не критично. Пару недель, и буду как новенький. Ну, рассказывай, — сказал Корней, когда формальности были соблюдены. — Что нового в нашем имперстве? И что там за история со столичными?

Я усмехнулся, присаживаясь на стул у кровати.

— Новостей вагон и маленькая тележка.

И я начал рассказывать. О нашем разговоре с эльфами. О ночной погоне по переулкам. О том, как я загнал их в ловушку и заставил говорить.

Корней слушал, и его лицо становилось все более серьезным. Усмешка исчезла, сменившись выражением предельной концентрации.

— Столичные ищейки, — пробормотал он, когда я закончил. — Знал, что рано или поздно они появятся. Но чтобы так… без предупреждения.

О том, что предупреждение было — я не стал говорить. Лучше, чтобы никто не знал про каналы информации Докучаева. И мне, и ему спокойнее будет.

— А потом было самое интересное, — продолжил я, и в моем голосе появилась злая ирония.

Я рассказал ему о том, что случилось утром. О пустой холодильной камере. О том, как я стоял перед двумя столичными агентами как идиот, не зная, что сказать.

Корней, услышав это, не выдержал и расхохотался. Громко, от души, так, что закашлялся, схватившись за бок.

— Ох, черт… — он вытер выступившие на глазах слезы. — Представляю себе их лица. Приехали с проверкой, полночи гонялись за тобой по городу, после чего утром, злые и невыспавшиеся, приехали в морг, а там ничего. И вот только объясни мне, как ты находишь приключения на свою задницу?

Я пожал плечами. Ответа у меня не было.

И я не знал, над чем он смеется больше. Над тем, что мне удалось «вставить» столичных, или над самой ситуацией в прозекторской, которая напоминала дурную шутку.

Он отсмеялся и снова стал серьезным. Его взгляд стал острым, как скальпель. Он посмотрел на закрытую дверь палаты, потом на пустые стулья, потом снова на меня.

— А теперь давай о серьезном, — его голос стал тихим, почти шепотом. — Ты все же добился своей цели, да?

Я молчал.

Всего несколько секунд. Но за это время в голове, как в ускоренной съемке, пронеслись все возможные варианты ответа. Солгать? Сказать «нет», отшутиться, перевести тему? Но зачем? Он уже, кажется, обо всем догадался.

Он, Мастер Инквизиции, почувствовал это там, на задворках таверны, когда его собственная жизнь утекала сквозь пальцы, а моя вливалась в него, штопая рваные края его души.

— Да, — сказал я.

Одно слово. Но я вложил в него все: признание, толику вызова и готовность принять последствия.

Корней задумчиво хмыкнул, не отрывая от меня пронзительного взгляда. Он изучал меня словно редкий и непонятный экземпляр, пытаясь разглядеть за привычной оболочкой Виктора Громова что-то иное. Что-то, что он может и замечал ранее, но не придавал значения.

— Чем можешь доказать? — спросил он так, словно проверял меня.

Я хмыкнул в ответ, и в этой усмешке было больше усталости, чем триумфа.

— Твоей затянутой раной.

— Хороший аргумент, — согласился он, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Но что если я загляну в твою душу?

— Я видел, что ты способен на это. Понял еще тогда, на поляне, — я кивнул головой. — Но теперь и я понимаю, как ты это делаешь, и могу посмотреть на твою в ответ.

Мы смотрели друг на друга, словно две противоборствующие стороны в какой-нибудь кульминационной сцене из голливудского фильма.

Корней почесал подбородок. Его лицо было задумчивым и немного отрешенным.

— Я думал, что у тебя ничего не выйдет, — сказал он спокойно, словно говорил сам с собой. — Поэтому реагировал на все твои попытки и глупые затеи, Виктор, как на детскую забаву. Позволял тебе играть в оккультные игры. Думал, перебесишься. Но теперь… — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не гнев, а что-то похожее на разочарование ученого, чей эксперимент вышел из-под контроля. — Ты понимаешь, что за это я должен тебя упечь сначала в казематы, а оттуда отправить в ссылку в Сибирь на урановые рудники?

— Понимаю. Но ты этого не сделаешь, — ответил я не менее спокойно, хотя внутри все сжималось от напряжения. Мне нужен союзник, а не новый враг.

Он снова хмыкнул, закрыл глаза и откинулся на подушку, словно внезапно почувствовал всю тяжесть своего ранения. Тишина в палате стала вязкой, нарушаемой лишь тихим писком какого-то медицинского прибора и далеким гулом больничной жизни за дверью.

— Конечно нет, — наконец сказал он, не открывая глаз. — По крайней мере потому что ты спас мне жизнь уже во второй раз. То, что мы друзья, уже второй момент. Но, ради всего святого, что у тебя есть, — он открыл глаза, и его взгляд стал жестким, — молчи об этом. Не давай никому повода проверить тебя.

А затем он осекся. Его брови сошлись на переносице, во взгляде мелькнуло новое, острое подозрение.

— Погоди. А не ты ли тогда убил эльфийку в порту-то?

— Нет, — я покачал головой. — Мои изыскания обошлись без жертвоприношений.

Ну… кроме одной. Души Виктора Громова. Но об этом ему знать было не обязательно.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Этот разговор… он был как исповедь. Тяжелая, выматывающая, но необходимая. Я впервые мог поговорить с кем-то, кто понимал. Почти понимал.

— Но есть и одна беда, с которой я хоть с кем-то теперь могу поделиться.

— Ну-ка, — он устроился поудобнее, его интерес перевесил усталость.

— Тебе не казалось странным, что со мной постоянно таскаются две девчонки? — спросил я, скрестив руки на груди.

— Допустим. Ты сказал, что они твои новые сотрудницы на обучении. Но ты их и вправду много где с собой приводишь. Я и подумал, что любовниц завел.

Я хохотнул. Если бы все было так просто.

— Они не могут отойти от меня дальше чем на сто пятьдесят метров, — я смотрел ему в глаза, наблюдая за его реакцией. — По иронии судьбы они обе пришли ко мне в ту самую ночь, когда я проводил ритуал. И оказались в радиусе действия. Наши души… можно сказать, связались. А еще они не могут причинить мне вреда и кому-нибудь об этом рассказать.

Корней молчал. Долго молчал. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, превратилось в каменную маску. Он смотрел на меня, и я видел, как в его голове одна за другой рушатся привычные картины мира.

— Ты меня разыгрываешь? — наконец спросил он, продолжая смотреть на меня с ожиданием.

— Нет.

Одно слово. Оно упало в стерильную тишину палаты, и мне показалось, что я слышал, как оно ударилось о кафельный пол. Я смотрел на Корнея, на его бледное лицо и изможденное от кровопотери лицо, и ждал.