Мы расселись. Неловкость от тесной поездки прошла, сменившись предвкушением. Торбин лично принес огромное деревянное блюдо, на котором горой возвышались румяные бараньи ребрышки, окруженные печеной картошкой с золотистой корочкой и зеленью.

— Ну что, коллектив, — сказал я, поднимая свою кружку. — За новый кабинет. И за то, чтобы работа в нем была такой же продуктивной, как наш сегодняшний переезд.

Мы чокнулись. Звон кружек смешался с треском огня в камине и шумом таверны. Атмосфера была почти семейной. И я, глядя на эти разные, но почему-то ставшие такими близкими лица, впервые за долгое время почувствовал, что я не один в этом чужом, безумном мире.

Тяжелая дубовая дверь таверны скрипнула, впуская внутрь порыв прохладного вечернего воздуха. В проеме показалась знакомая фигура. Корней. Он был уже без своей инквизиторской формы, в простом свитере и джинсах. Он нашел нас взглядом, усмехнулся и направился к нашему столу.

— Не помешаю? — голос Корнея, лишенный обычной инквизиторской стали, прозвучал так, словно ему было неловко вклиниваться в нашу компанию.

Он стоял у нашего стола, чуть ссутулив плечи, в простом свитере грубой вязки, и в нем не было ничего от того грозного Мастера Инквизиции, который мог одним взглядом заставить человека исповедаться во всех грехах, начиная с кражи яблок в соседском саду в пятилетнем возрасте. Сейчас это был просто уставший мужчина с тяжестью всего мира в глазах, заглянувший на огонек к старому приятелю.

Алиса и Лидия посмотрели на него, и я увидел, как исчезает последняя тень настороженности. Они привыкли. Привыкли к этому абсурду, к гремучей смеси из коронеров, инквизиторов, проклятий и офисной рутины. Корней стал неотъемлемой частью пейзажа, странным, но уже знакомым элементом их новой реальности. В их взглядах читалось нечто вроде спокойного гостеприимства.

— Садись, — сказал я, протягивая руку и подтаскивая тяжелый дубовый стул от соседнего столика. Он со скрипом проехался по дощатому полу. — Это Мастер Корнелиус, Святая Инквизиция, — представил я его Игорю, Андрею и Лизе, которые замерли с кусками баранины на вилках.

Их реакция была бесценной. Глаза Игоря и Андрея распахнулись до размеров блюдец, а рты слегка приоткрылись в немом изумлении. Они смотрели на Корнея так, словно в таверну вошел сам Император, да еще и в компании ручного дракона. Лизавета хоть и сохраняла больше самообладания, тоже не смогла скрыть удивления — ее идеально очерченные брови взлетели вверх.

Корней, видя произведенный эффект, усмехнулся и, тяжело опустившись на стул, поднял руки в примирительном жесте, словно сдавался в плен.

— Прошу., просто Корней. Я не на работе.

Торбин, который как раз подошел с новой порцией пенного, тут же поставил перед Корнеем большую глиняную кружку.

— Мастеру за счет заведения, — прогудел он, подмигнув. — За то, что бережете наш покой.

— Ох, если бы мы его еще и сберечь могли… — вздохнул Корней, но кружку принял с благодарностью.

И лед тронулся. Напряжение, повисшее над столом, рассеялось как утренний туман над морем. Разговор полился сам собой — легкий, непринужденный, согретый теплом камина и запахом жареного мяса.

Игорь, осмелев после второй кружки, начал травить байки из своей недолгой, но, по его словам, бурной практики, рассказывая, как однажды на вызове перепутал покойника с его пьяным братом-близнецом, который просто уснул рядом. Андрей поддакивал и хохотал, Лизавета вставляла едкие, но остроумные комментарии, а Корней, отставив в сторону свою инквизиторскую серьезность, слушал, улыбался и рассказывал в ответ забавные случаи из своей аколитской юности.

В углу седой, изможденный жизнью лабух, казалось, играл только для нас. Его пальцы, привыкшие к тяжелому труду, легко порхали по пожелтевшим клавишам старого рояля, извлекая из него то задорную мелодию портовой польки, то грустный, тягучий мотив старой баллады о любви моряка и русалки. Его музыка смешивалась с гулом голосов, звоном кружек, треском поленьев в очаге.

За соседним столом компания бородатых матросов, уже изрядно набравшись, снова затянула свою любимую похабную песню. Они горланили ее без всякого стеснения, отбивая такт кружками по столу, и их грубые, но полные жизни голоса, казалось, сотрясали сами стены таверны. Но сегодня это не раздражало. Наоборот, это было частью общей атмосферы — живой, настоящей, пропитанной солью, потом и простой человеческой радостью.

Я сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за этой картиной. За тем, как Алиса, забыв о своей роли «инженера», со смехом спорит с Игорем о преимуществах эля перед пивом. За тем, как Лидия, отставив в сторону свою аристократическую сдержанность, с неподдельным интересом слушает рассказ Корнея о каком-то древнем артефакте, найденном в подвалах старого монастыря. За тем, как Лизавета, перестав язвить, просто улыбается, глядя на всю эту компанию.

В этот момент мы были просто людьми, собравшимися вместе после тяжелого дня.

Я поднял свою кружку, дождавшись, пока взгляды всех сойдутся на мне.

— За нас, — сказал я просто. — И за то, чтобы таких вечеров было больше.

— За нас! — хором отозвались они, и звон кружек снова утонул в музыке и смехе.

Среди общего гула и веселья, царивших в таверне, был один человек, которому было не до смеха. Он сидел в самом дальнем, темном углу, за столиком, который едва освещался. Его звали Косой, и это прозвище он получил не из-за дефекта зрения, а за привычку смотреть на мир сбоку, исподлобья. И сейчас его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к столу, за которым веселилась компания Громова.

Он молча цедил из кружки дешевое пиво, и в его мутных глазах плескалась застарелая, вязкая злоба. Он видел все: как к их столу подошел этот важный хлыщ в свитере, которого все почему-то называли «Мастером». Как они смеялись, чокались, как Громов, этот аристократический выродок, сидел во главе стола словно король на пиру. И при каждом взрыве смеха за тем столом кулаки Косого сжимались сами собой.

В его памяти до сих пор, словно заноза, сидела та драка неделю назад. Они также сидели, пили, горланили песни. А потом Колян, душа компании, просто решил приударить за красивой бабой. Ну, бывает. Кому-то повезет, кому-то нет. Но чтобы вот так…

Косой помнил, как Громов подошел, высокий, спокойный, глядя на них сверху вниз, словно на тараканов. Помнил его тихий, ледяной голос, от которого по спине пробегал неприятный холодок. А потом крик Коляна. Не просто крик боли. Это был вопль человека, которому вывернули душу наизнанку. И этот звук до сих пор стоял у Косого в ушах.

Он видел, как его друг, здоровенный мужик, способный одним ударом уложить быка, корчился на полу, баюкая свою искалеченную руку. Он видел страх в глазах остальных парней, когда этот ублюдок Громов выхватил свой пистолет. А потом выстрел. Паника. И позорное бегство под дулом ружья этого бородатого карлика.

Коляну тогда повезло. Рука оказалась не сломана. Врач в портовом медпункте, пощупав распухшее запястье, только развел руками — мол, сильное растяжение, помажь мазью, само пройдет. Но Колян с тех пор ходил сам не свой. Молчал, хмурился и постоянно потирал руку, словно боль никуда не ушла. А главное — ушла его былая удаль. В его глазах словно поселился страх.

И теперь этот Громов сидел здесь, в нескольких метрах, и наслаждался жизнью. Пил, ел, смеялся в окружении своих дружков и баб. А Колян… Колян до сих пор вздрагивал по ночам.

Справедливость требовала отмщения. Эта простая, как удар кулаком, мысль зрела в голове Косого всю неделю. И вот сегодня, увидев Громова снова в этой же таверне, он понял — час настал.

Он залпом допил остатки пива, поставил пустую кружку на стол и, стараясь двигаться не привлекая внимания, поднялся. Проскользнув мимо шумных компаний к задней двери, он вышел на заплеванный двор. Прохладный вечерний воздух немного остудил горячую голову. Он достал из кармана старый, потертый телефон и набрал номер.