— Извини за неудобства, коллега, — пробормотал он, подхватывая бессознательное тело подмышки.

Коронер был тяжелым, обмякшим, но для существа, идеально управляющего своей физиологией, это не было проблемой. Мастер усилил мышцы спины и рук, перебросил тело через борт и уложил его в багажник, свернув калачиком.

Тот застонал во сне, начиная приходить в себя.

Мастер нажал на сонную артерию и снова отправил бедолагу в глубокое забытье.

— Спи. Тебе предстоит долгая поездка.

Он захлопнул крышку багажника.

Мастер сел за руль, немного подогнал под себя сидение и вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ожил с тихим урчанием.

Выезжая с территории морга, Мастер бросил взгляд в зеркало заднего вида. Никто не бежал следом, никакой тревоги. Он был просто усталым врачом, который закончил смену и едет домой.

Только направлялся он не домой.

Он знал одно подходящее место. Старая охотничья заимка в лесах под Сергиевым Посадом. Глушь, бурелом, ни души на километры вокруг. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно быть найдено. Там есть подвал. Сухой, глубокий подвал с крепкой дверью. Идеально.

Две недели пролетели словно в режиме ускоренной перемотки.

Алиса, к моему искреннему восхищению, умудрялась усидеть на двух стульях одновременно, причем делала это с грацией опытного эквилибриста. Днем она добросовестно выполняла обязанности помощника коронера, заполняя бесконечные формы и реестры, а в любую свободную минуту ныряла в телефон или планшет, управляя расконсервацией верфи.

Я слышал, как она в перерывах между приемом документов жестко отчитывала поставщиков кабеля или согласовывала график выхода бригад с Михаилом Петровичем. И, надо признать, получалось у нее это блестяще. Завод оживал, пусть пока на бумаге и в телефонных разговорах, но пульс там уже прощупывался отчетливый.

Отец, вняв голосу разума и моим настойчивым рекомендациям, не стал тянуть резину. Он купил билет на ближайший рейс и улетел в Москву. Я выдохнул с облегчением. При всем уважении к Андрею Ивановичу, жить в режиме «примерный сын» двадцать четыре часа в сутки было утомительно. А еще более утомительным было вступать с ним в дискуссии насчет моей частной жизни и отстаивать собственные интересы.

А вот Лидия меня удивила.

Я ожидал, что она, как человек творческий и возвышенный, будет держаться от прозекторской подальше, ограничиваясь бумажной работой. Но она, видимо, решила, что раз уж влезла в эту лодку, то грести нужно по-настоящему. Она договорилась с Воронцовой, и теперь она довольно много времени проводила возле секционного стола.

Ольга же взялась обучать Лидию азам вскрытия, как мне казалось, с таким воодушевлением, словно ей никогда в жизни ранее не выпадала такая возможность, а тут на тебе — готовый интерн, пускай ничего не знающий толком об анатомии, но готовый учиться.

— Здесь разрез должен быть глубже, не бойся, — доносился голос Воронцовой. — Это не живая ткань, она не сократится.

И Лидия, закусив губу, резала. Училась держать скальпель, не морщиться от запаха, видеть в хаосе внутренних органов понятную систему.

Я наблюдал за этим со смешанными чувствами. Медицина — наука ревнивая и сложная. Людям требуются годы в университете, а затем интернатура, ординатура и еще лет десять практики, чтобы начать понимать, что ты делаешь. А некоторые, положив на это жизнь, так и остаются ремесленниками, не став мастерами.

Но был в этом обучении один неоспоримый плюс, который примирял меня с происходящим. Ее пациенты уже мертвы. Лидия не могла совершить врачебную ошибку. Она не могла назначить неверное лечение, пропустить симптом, который сведет человека в могилу через месяц. Мертвые прощают ошибки, потому что им уже все равно. Для начала пути — идеальный полигон.

Сам же я погрузился в учебу. Днем — местные учебники и кодексы, чтобы не ударить в грязь лицом перед комиссией в Москве. Вечером и ночью — гримуар.

Я штудировал его страницы и впитывал знания, ощущая ощутимый прогресс. Если раньше переключение на магическое зрение требовало концентрации и времени, то теперь это происходило мгновенно, стоило лишь пожелать. Я научился «дотягиваться» до объектов на дистанции, не вставая с кресла. Научился дозировать энергию, расходуя ее по каплям, а не выплескивая ведрами.

Я стал сильнее.

Но главная заноза так и осталась сидеть в мозгу.

Доппельгангер.

Он был где-то там, в Москве. Я был уверен, что он не сбежал. Твари такого уровня не бегут, поджав хвост, после одной неудачи. Они затаиваются, зализывают раны и готовят новый удар.

Но Москва — огромный муравейник. Найти там одного, да еще и способного менять лица, задача из разряда невыполнимых. Если у меня не будет козыря в рукаве, я просто потеряю время.

Вечером накануне отъезда, когда дом уснул, я сидел в своем кабинете. На столе лежал гримуар, тускло поблескивая кожаным переплетом в свете лампы.

— Слушай, букварь, — обратился я к нему, нарушая тишину.

— Чего тебе, неугомонный? — отозвался он. Голос в голове прозвучал лениво, словно я разбудил старика от послеобеденного сна.

— А с ростом моей силы наша связь же укрепляется?

— Ну допустим. Я слышу тебя лучше, ты слышишь меня четче. К чему клонишь?

Я побарабанил пальцами по столешнице.

— А ты можешь попробовать дотянуться до своего собрата? Того, второго тома, который у Доппельгангера? И сказать хотя бы примерно, в какой области он находится?

Гримуар замолчал. Я почти физически ощущал, как он «думает», перебирая варианты.

— Сложно, — наконец выдал он с сомнением, что так и сквозило в его интонациях. — Мы связаны, да. Я чувствую его существование, но определить точные координаты… Для этого мне не хватит собственной энергии. Я всего лишь книга, Виктор, а не спутниковый навигатор.

— А если я помогу? — предложил я.

— Можно попробовать использовать твой резервуар, — задумчиво протянул гримуар. — Если ты откроешься и позволишь мне использовать твою силу как усилитель сигнала… как антенну, мы можем попробовать просканировать пространство более детально. Это усилит мой поисковый зов и позволит накрыть большую площадь.

— Но? — я чувствовал, что есть «но».

— Но это будет стоить дорого. Готов ли ты пожертвовать ради этого частью своей силы? Это не просто усталость, Виктор. Это прямой слив резерва.

— Спрашиваешь еще, — я поднялся с кресла, подошел к столу и положил ладони на обложку. — Мне нужно понимать, где он. В Москве, в области, или, может, он уже на пляжах Гоа коктейли пьет.

— Ну тогда давай за дело, — делово озвучит букварь. — Бери меня в руки. Сядь удобнее. Сосредоточься. Представь, что ты — это маяк, а я — луч света. А дальше дело за мной.

Я взял тяжелый том в руки, сел обратно в кресло и прикрыл глаза.

Сделал глубокий вдох, успокаивая сердцебиение и обратился к своему схрону энергии, который находился где-то там в районе солнечного сплетения. Тепло плавно разливалось по телу от этого места.

— Давай, — мысленно скомандовал я и открыл шлюзы.

Ощущение было странным, словно из меня начали вытягивать само тепло. Энергия потекла по рукам, впитываясь в кожу книги сначала тонкой струйкой, потом потоком.

Гримуар в моих руках начал нагреваться. Я чувствовал, как он вибрирует мелкой, едва заметной дрожью.

Перед внутренним взором поплыли образы. Темнота, прорезаемая тонкими нитями связей. Я чувствовал, как мое сознание вытягивается в струну, устремляясь на север сквозь города и леса.

Это длилось минуту, может две. Но мне показалось, что не меньше часа.

Резерв пустел. Уровень энергии падал. Четверть. Треть…

— Хватит! — скомандовал гримуар.

Я резко оборвал поток, с шумом втянув воздух. Руки дрожали. Книга была горячей, как утюг.

В висках стучало. Я открыл глаза, чувствуя легкое головокружение. Внутреннее вместилище опустело примерно на треть. Ощутимая потеря, но не такая колоссальная, которую я испытывал, когда латал Корнея или спасал Лизавету.