— Вопроса наличия стволов это не снимает, — канцелярски завернул Зубила.

— Я сильно извиняюсь, так-то, — послышалось из-за спины, — но тут кто-то интересовался про пушку.

Я обернулся даже резче, чем собирался.

Циклопичевский смотрел на меня взглядом очень странным: будто хотел сказать что-то важное, но терпел. Или тянул.

— Ну? — не выдержал я.

— Не нукай, не запряг, — огрызнулся тролль.

— Что, правда? — изумился я.

— Ну… Запряг. Но все равно не нукай, имей уважение к сединам. Обидно, так-то.

Только этого не хватало — старческих обид почти перед лицом возможного врага. Практически, на дистанции прямой наводки, вот насколько «перед лицом», и ничего, что прямо сейчас перед нами никого нет — мало ли? Так-то прорваться через мост невелика задача — если навалиться и не жалеть ресурсов.

— Так, старейшина, — сказал я тоном, в котором слышалось скорее «эй, ты». — Есть чего по делу, или мы страдаем дальше?

— Пушка есть, чего, — признался тот. — Вон там. Только она разобрана. Снаряды тоже есть, сорок ящиков.

И показал на дальний конец платформы — тот самый, на котором все еще высились загадочные устройства, укрытые дерюжной тканью.

— Люди, — сразу понял я. — Нам нужны люди и гномы.

Тут я не был уверен — но решил подстраховаться. Мало ли, вдруг локальный запрет на огнестрел относится не только к пулеметам? Людям и гномам-то никто не запрещал, и эльфам еще, да.

— Специалисты, — деловито кивнул шаман. — Есть же у нас?

— У нас же нет, — передразнил его гном.

Как дети, честное слово!

— Нет — так найми! — сурово потребовал я.

— Расходы! — закатил глаза Зубила.

— Шестерка, ура! — констатировал Зая Зая.

Мы с ним вернулись от моста в дом — на самом деле, чуть отдохнуть, привести в порядок мысли, связаться с кем надо (в скобках — Рикардо Алонсовичем Баалом).

А, да кого я обманываю! Кубиковый зуд сделался нестерпим! Это зуд и потащил меня в дом.

Первым делом я швырнул волшебную кость.

— Шестерка — это Шереметьевы, если в частности, — заявил я. — И вопрос войны со всем миром, если в целом.

— А мы собираемся? — уточнил белый урук. — В смысле, воевать, да еще прям со всеми?

— Мы — нет, — умудренно подметил я. — Но готовиться — надо.

Тут ведь как: меня снедала чуйка.

Даже без всякого кубика я понимал — скоро, очень скоро быть грозе. Это такой литературный штамп — «финальная битва, после которой или все закончилось, или только начинается». Триггер «плохо / хорошо», понимаете ли, и ничего, что у нас тут не книжка, а настоящая жизнь.

Та же чуйка твердила: отобьемся. Вернее, тут был уже некий расчет.

Начать стоило с того, что мы слишком дорого обходимся семье Бедняковых. Да, несколько раз наш клан выезжал на чистом везении и отчаянной храбрости. Да, всякий раз был типичный «не факт» — получилось бы, и настолько ли хорошо.

Однако, ресурсы аристократы потратили, результата — не добились. Если не считать, конечно, за результат чудовищный позор древнего и благородного семейства.

Но у каждого прогноза — минимум три слоя. Меня так учили на кафедре научного коммунизма, а эти ребята свое дело знали туго: не просто так Советский Союз простоял столько лет, да, наверное, и сейчас никуда не делся.

Третий слой получался вот таким: «да, мы отобьемся, но какой ценой?»

Короче, я взялся за телефон.

Рикардо Алонсович взял трубку сразу. Настолько сразу, что я подумал еще — а не ждал ли он моего звонка? Хотя кто их знает, аристократов: может, и ждал.

— Здравствуйте, — сказал я в микрофон связного амулета. — Йотунин беспокоит.

— Привет тебе, Иван Сергеевич! — весело отозвался Баал. — И от меня, и — заодно — от Пакмана.

— О! — порадовался я. — Вы что же, оба в Институте?

— Так и есть, — согласился собеседник. — Ты, кстати, приезжай. Есть разговор.

А я что? Я взял — и приехал. Вместе с Заей Заей и приехал, а то чего они — им можно по двое, а я все время один? Только я не угадал: меня ждали втроем. Баал, Пакман, и — для разнообразия — Иванов.

Собрались мы в Институте, но не в кабинете Иванова и даже не в логове Баал. Меня немедленно одолела ностальгия: местом встречи стала лаборатория. Номерная, знакомая, почти родная.

Перездоровались, поделились последними новостями и сплетнями. Потом быка взяли за рога, если вы понимаете, о чем это я.

Я взял, я. Взял — и рассказал о дурацкой истории, случившейся в Стражном Замке. Без некоторых подробностей — например, о том, как и откуда на самом деле пржесидлел Иван Йотунин. Еще, конечно, я не раскрыл инкогнито Харона.

Так-то это очень удобно: когда имеется несколько групп союзников, могущих в любой момент перейти в нейтралы (как, скажем, опричные киборги) или прямо во враги (например, группа предателя Мантикорина), лучше всего давать им немного разные версии одних и тех же данных. Исключительно на всякий случай: а вдруг что?

— Вопросы я услышал, — мудро заявил Баал, — ответы у меня есть. Самый главный ответ — вот какой: на вопрос «зачем».

Я сделал вид, что внимательно слушаю.

В конце концов, кто мне мешает и делать вид, и слушать на самом деле?

— Больницкий хотел вывести тебя на эмоцию. Ему было надо. Слишком силен твой ментальный блок, а такое никому не нравится.

— Государевой службе — тоже? — уточнил я на всякий случай. — Есть же еще какая-нибудь организация, скажем, душевного здоровья?

— Хорошо сказал, — хрюкнул Пакман. — И да: это прямо наш Божьей милостью Государь Всероссийский, ну и дети его еще. И племянники. И…

Тут я понял: сколько одаренных Рюриковичей — не считая Грозных — болтается по всей Державе — тайна великая есть.

— И у всех общие методы? — это я катнул пробный шар. — То вы сами, то страшники…

— То опричнина, — кивнул Баал. — Методы общие, да. Потому, что учебники те же самые, и программа, и не только она.

— Нет развития, так сказать, — поддержал его Иванов. — Загниваем потихоньку. С такой архаикой приходится работать… А!

Видный ученый, серьезный администратор и тихий алкоголик сокрушенно махнул рукой.

— Эмоциональный выброс как метод деблокировки, — усмехнулся я. — Хорошо, но мало. Другой вопрос: а точно ли инициатором стал сам Больницкий? Вдруг его, скажем так, вежливо попросили?

— Ты повторяешься, — нахмурился Пакман. — Мы уже говорили о чем-то таком. Причем — чуть ли не в этом же составе!

— Или думали, — возразил я. — И не совсем об этом. Сейчас меня интересует конкретно участие Шереметьевых.

— Ты просто не в курсе, Иван Сергеевич, — снова взял слово Баал. — Если и нашелся внешний интересант — так это точно были не, хм, Бедняковы. У этой семьи с Замком свои контры, еще со времен Потопа.

Я вспомнил, откуда в Казанке взялась мелкая кашалотиха, и согласился: Шереметьевы — вряд ли.

— Не множь сущности, Иван Сергеевич, — предложил Баал. — Больницкий — тот еще игрок.

— Периферийное отделение, пусть и серьезной государевой службы, — усомнился я. — Точно ли игрок? Не мелковат ли калибр?

— Все верно — почти, так сказать, — это снова заговорил Иванов. — За исключением того, какая это периферия.

— Вы хотите сказать, — понял я, — что Казнь — сервитут настолько особенный, что…

Эти четверо только покивали. Почему четверо? Потому, что Зая Зая кивал вместе с ними. Тоже мне, друг и соратник!

Тут Колобок взял паузу: пожаловался на духоту, откатился к окну, открыл пошире форточку и вернулся за памятный мне рабочий стол.

— Скафандр Ильич, Ваня, указал на твою главную ошибку, — сказал Пакман, — а еще — подсказал тебе план действий. Только ты не заметил ошибки и не принял плана, или не захотел заметить и принять.