Папку — и правда, довольно плотную — принял Зая Зая.

— Интересное дело, — чуть запоздало удивился я. — Мне казалось, что такое если и дают, то только под роспись, в читальный зал, с запретом снимать копии?

— А смысл? Все равно одна половина не поймет прочитанного, другая — во все это не поверит. Слишком сильно все расходится с теорией волшебства… А вам — надо, к тому же, вы — справитесь.

— Кстати, об теории, — вспомнил я. — Добавьте к этой папочке еще материалы по магии пространства, и мы в расчете.

— Тогда вы делитесь результатом исследований, — Блейк оставил за собой последнее слово.

Ну и пусть, ну и будет чудику приятно: поэтому я только кивнул.

— Давайте прощаться, Джордж Блейк, — я протянул руку. — Кстати, как вас по отчеству? А то это Россия, сами понимаете. Нельзя без отчества-то.

— Папу моего звали Ваю, — ответил Блейк. — Имя — настоящее!

— Хануман Ваюевич? — догадался я.

Метаморф кивнул.

— И, конечно, опять «не тот самый»? Как и Харон?

— Как водится.

Эфирный слепок обычно требует два имени из Малой Триады. Теперь эти имена я знал, и слепок сохранился.

Или вы думаете, что я расспрашивал Блейка, кем бы он ни был, из праздного любопытства? Отнюдь! Ныне, кем бы ни прикинулся Гурбашев-Блейк-Хануман, я узнаю его из тысячи — даже без слов, глаз и голоса.

— Ты чего такой довольный? — спросил меня Зая Зая, когда оба мы уже сидели в барбухайке.

— Да так, — ответил я. — Есть причины. Есть же?

— И то верно, — орк кивнул чему-то своему, и мы двинулись в поселок. Следующая остановка — «Сон Ильича».

Пока ехали, думал вот о чем: Больницкий ни разу не спросил меня о вчерашнем. Или еще не знал о новом рационе речных китов, или напротив — знал о том слишком многое. Второй вариант меня устраивал меньше.

На месте меня ждали — да кто бы сомневался!

Все вернулось на круги своя: Альфия свет Ивановна несолидно приплясывала по ту сторону шлагбаума. Все то время, пока мы — я, Зая Зая, барбухайка и желто-оранжевый броневик (в комплекте) — стояли снаружи.

И нечего ворчать, сам же так придумал!

Что придумал? Да так, проверку.

— Так, нах, — сказал дежурный снага. — Совпадение полное, ять. Глава и герой.

— Бревно подыми, — потребовал Зая Зая. — Раз полное.

— Э нет, нах, — возразил вратарь. — Ща мы сначала… Киршенбах! Ты где, ска, есть?

Гном явился будто из-под земли. Так получилось потому, что я просто не мог увидеть коротышку — он прошел впритирку к барбухайкиному капоту — вне поля зрения.

— Айн секунд, — пообещал кхазад. — Во! Грюн!

В руках Киршенбах держал устройство: экран, прикрученный к, видимо, блоку управления. С другой стороны от экрана торчали антенны — штук пять или шесть, вида незнакомого, кустарного и немного пугающего.

Экран устройства ярко светился зеленым: я видел это в слегка прищуренных снажьих глазах. Гномьи-то зенки пойди еще, разгляди!

— Сам вижу, что зеленое, нах, — согласился снага. — Прааааапускаааай!

Полосатое бревно поехало вверх. Мы, соответственно — вперед.

— Товарищ Глава! — Алька начала официально, но тут же сбилась. — Пап, там тебя зовет. Сама!

— Кто «сама»? — я взъерошил уручкины волосы: не так давно она постриглась под мальчишку — попросту обкорнав лохмы острым ножом — и пока обрастала.

— Водокачка, пап. Вынь ей да положь! Прям сразу тебя!

Слушайте, ну тут дело такое. Водокачка — это хтоническая тварь, в девичестве бывшая кашалотом. В наши края попала случайно, но вот, осела, обросла связями…

В прямом смысле. Видите водопроводную трубу? Да, ту, похожую на шланг из гибкого пластика? Это так-то ее щупальце, причем сразу стационарное. Одно из примерно сотни: благо, китиха умеет отстегиваться от всей этой инфраструктуры и плавать, куда захочется.

В прошлый раз из такого заплыва она вернулась… Хотелось бы сказать «с икрой», но кашалоты, даже хтонические — не рыбы, а звери.

Поэтому не так: вернулась она в положении, и вскоре нарожала себе юную смену. А потом — то ли хтонь, то ли еще какая-то магия, то ли особенно питательный казанский, хм, рацион, но росли детки не по дням, а по часам: буквально, по часам, чуть не три центнера привеса в сутки!

Нельзя сказать, что Водокачка прямо разумная, но немного соображалки в ней есть. Огромный мозг, измененный хтонической магией — та еще биологическая Э-вэ-эм, проблема только в интерпретации сигнала вывода. Была проблема, теперь нет.

— Ты ее прямо понимаешь? — уточнил я на всякий случай.

— Прямо словами, — кивнула дочь. — И она меня. И все ейные дети.

— Правильно говорить: «её дети», — зачем-то уточнил я.

— Её, — послушно повторила уручка. — Ну что, пап, идем? Она зовет, ей надо!

Короче, мы такие взяли и пошли.

Вот Глава, он по делу идет.

За Главою, конечно, народ.

К берегу Казанки мы подошли впятером. Я, Зая Зая, Алька, волшебный доктор Салимзянов и гоблин Куян — этот, последний, увязался с нами непонятно зачем.

Водокачка отключилась от системы — бултыхалась себе у самого берега.

Да, там теперь было глубоко: гномы подогнали плавучий земснаряд и скоро перекидали песок и ил со дна вон к тому полуострову… Ну да, там его раньше не было. Теперь — есть, и пляж еще, надежно перекрытый пущенной до самого дна сеткой и охраняемый дежурным кашалотиком.

— Слушай меня, — сказала Алька, встав на месте. — Говори со мной, Водокачка, сильнейшая из китов здешних мест.

Лобастая кашалотья башка вылезла на берег как-то вдруг: вот она почти на середине реки, и вот — сразу — на берегу.

Алька отвернулась от воды — стала смотреть на меня и показывать руками что-то — будто плыла. Я понял: девочка сделалась хостом, и сейчас со мной будет говорить наша народная китиха.

— Беленький уходит, — сказала уручка высоким не своим голосом.

Наверное, примерно так могла бы говорить взрослая женщина — где-то сорока человеческих лет.

— Он подрос. Ему пора на большую воду — в реке уже тесно.

— Большая вода — это Волга? — зачем-то уточнил я.

Понятно ведь, что стихия кита — вода не пресная, соленая. Море, и даже океан.

— Ты и сам все знаешь, врачеватель, — Алька дернулась: будто хотела сразу и кивнуть, и покачать головой.

— Чего ты хочешь от меня? — не понял я. — Вы, кашалоты — вольный народ всех морей. Я живу на суше. Как я могу запретить или разрешить что-то одному из твоих детей?

— Ты — вожак смешной двуногой стаи, — кивнула Алька за кашалотиху. — Все плывут туда, куда ты — за тобой, следом. Мы тоже с тобой, пусть ни у одного из моих сыновей нет ни единой ноги, а у меня их сразу сто семь.

— Твои щупальца — это ноги? — очень вовремя уточнил я.

— Наверное, — усомнилась китиха. — Главное не в этом. Основное — то, что кит, выходящий из стаи, должен получить имя. Наречь его может или родной отец, или вожак. Отец моих детей… Я не знаю, где он и можно ли его дозваться. Ты же — вот, здесь, и слышишь то, что я говорю. И имя нужно особое, взрослое — не детское прозвище.

— Сильное имя, хорошее, — понял я. — Чтобы помнил о доме и не забывал себя.

Я задумался — и думал бы еще некоторое время, но тут очень вовремя подключилось общество.

— Пять признаков, — очень серьезно промолвил Куян.

Я, признаться, и забыл уже о том, что гоблин — где-то рядом.

— Что за признаки?

— Когда гоблину дают высокое имя, — продолжил главный специалист клана по хабару, — не детское, не общее, старейшины берут пять верных признаков, говорящих о подросшем мужчине.

— Так, — я начал догадываться.

— Называют их вслух — каждый говорит о чем-то одном. Потом спорят, иногда дерутся — если признаки не те или малость не те. Потом называют имя, к которому подходят все пять признаков.