Он развернул мобиль — не сбавив скорости, но почти на месте. Не знаю, как такое делается — нужны или реакция киборга, или особая конструкция опричного транспорта. Или сразу и то, и другое — и последнее вернее всего.

Рванули шустрее.

— История с тем, прошлым, нападением на твой клан и тебя самого стала последней каплей, — вещал Дамир Тагирович. — Нынешнее, второе, стало чем-то вроде жеста отчаяния. Упыри понимали, что хорошая нежизнь закончилась, и решили хоть нагадить — напоследок. В целом же доказухи хватало и без того, но…

— Сервитут. Общественное мнение, — понял я. — Ну да, ну да. Теперь, получается, решение упырьего вопроса стало сразу и законным, и легитимным?

— Все время забываю о твоих оценках по праву, — признался киборг.

— Еще я умный, так-то, — я вернулся в образ. — И много читаю. Когда успеваю.

Наши — в смысле, мои, барбухайка и броневик — догнали опричный мобиль в самом конце пути — и то потому, что нам стало сложно ехать.

Проспект, что носит в качестве имени фамилию Ямашева — в обоих, уточню, мирах одинаковую — оказался наглухо перекрыт. Качественно перекрыт и основательно: я разглядел опричные и полицейские пикеты, звезды боевых магов и даже бронетехнику.

Нам пришлось сбавить скорость: даже подъезд к шлагбауму оказался труден и извилист — из-за шипастых бетонных блоков, расставленных в шахматном порядке.

— Ничего себе, — удивился я. — Никогда не думал, что в этом сервитуте столько боевого… Всего подряд.

— Это не местные, — отверг полковник. — Наши бы не успели что-то из ничего, тем более, всего за один божий день. Это столичные — сейчас убедишься, дай только доехать.

Мы встали, почти упершись в шлагбаум. На мобиль наш немедленно навели три пулемета неприятно крупного калибра, пару боевых концентраторов и один прожектор — кажется, ультрафиолетовый.

— Покинуть транспортное средство, — потребовал голос, громкий и неприятный.

— Выходим, — полковник опустил стекло своей двери и крикнул наружу — так, чтобы его точно услышали. — Здесь полковник Кацман и ротмистр Йотунин. Опричная жандармерия по сервитуту Казнь!

Вскоре мы оба стояли на асфальте.

— Господин полковник, господин ротмистр, — потребовал тот же голос. — Приготовьте, пожалуйста, служебные документы.

— Делай как я, — сказал полковник.

На свет явилось опричное удостоверение — внешне очень похожее на мое собственное. Я кивнул — отчего ж не сделать-то?

— Благодарю вас, господа, — голос смягчился. — Прошу понять нас правильно — меры временные.

— Мы даже знаем, с чем они связаны, — согласился полковник. — Затем и приехали. Кстати, с кем имеем честь? Как-то непривычно разговаривать с динамиком, знаете ли.

— Проходите внутрь главного поста, там и познакомимся, — предложил голос.

— Едемте, ротмистр.

— Погодите, господин полковник.

— Жду, — Кацман остановился.

— За нами следуют два мобиля — внедорожный микробус класса «BB» и гражданской модели броневик, — обратился я в сторону динамика. — Это бойцы лояльного клана. Кстати, вот и они.

— Внутрь не допустим, но снаружи — пусть ждут, — решил голос. — Проезжайте уже, господа.

Стрельбу я услышал после третьего кольца — палили из чего-то такого, автоматического и очень крупного калибра. Нет, раньше я в подобном не понимал. Да, теперь вот — разбираюсь.

— Добивают, — сам себе кивнул Кацман. — Всего одна очередь за… Сколько мы тут уже катаемся?

— Минут, наверное, за десять, — ответил я.

Мы как раз оставили мобиль на стихийной парковке — дальше надо было топать на своих двоих.

Где-то впереди жахнуло, потом еще раз.

— Погодник, — уверенно опознал я. — Это гроза.

Над чем-то, невидимым мне отсюда, висела маленькая симпатичная тучка. Молния била именно из нее.

— Говорю же — не наши, — вспомнил Кацман. — В местной опричнине полных магов климата — ни одного. Наверное, и вовсе откуда-то из Москвы, или даже из столицы.

— Нам туда точно надо? — вовремя уточнил я. — Если с упырями уже справились, то без нас. Если вопрос до сих пор не решен — чем мы там поможем?

Дамир Тагирович огляделся. Я — невольно последовал его примеру.

Улица Ямашева напоминала линию фронта — накануне того, как должны заговорить орудия. Не хватало только окопов — но, подозреваю, потому, что рыть их в асфальте было некогда и лень.

Вокруг ходили, бегали и ездили самые разные люди и нелюди — в броне и без брони, безоружные и вооруженные, маги и автоматчики.

Слышалась ругань на пяти языках сразу — от русского командного, он же матерный, до гномьего шпракха. Иногда та звучала из динамиков, чаще — просто так.

Высились заграждения — бетонные блоки, мешки с песком, колючая проволока сразу двух видов. Стояли столбы — вбитые прямо в асфальт и увенчанные всякой всячиной — от фонарей и антенн до страшных штук явно волшебного вида.

Над всем этим безобразием — в недостижимой вышине — кружил аэроплан-наблюдатель. Я помахал летнабу рукой — вдруг там Зиганшин? Пусть ему будет приятно.

Короче, кто бы ни занимался решением вампирского вопроса, к делу он подошел всерьез и с размахом.

— Пожалуй, ты прав, — кивнул киборг. — Но мы все равно пойдем. Обозначим присутствие — чтобы потом не было криков: мол, местные ничего не делают и даже не удосужились явиться.

— В таком разрезе — да. Ну что, идем?

Ну, значит, прогулялись: только в главный штаб все-таки не пошли — не поняли, где он находится.

Посмотрели на других, показали себя — не то, чтобы наилучшим образом, а так, чтобы знали.

Порадовались снесенному до основания как-бы-замку и огорчились опустевшему пруду.

Проводили долгими взглядами вереницу разных людей и нелюдей: их, закованных в ручные и ножные кандалы, вели куда-то прочь.

— Миньоны, — пояснил киборг.

— Понятное дело, — кивнул я.

Поглядели на то, как пятерка натуральных попов пакует верхнюю половинку вампира в кованый стальной гроб. Вампир упирался когтистыми лапами и пробовал кричать — из-за тяжелой маски доносился только невнятный сип.

— Куда его? — спросил я будто в пустоту.

Подумал так: народу рядом полно, кто-нибудь да ответит.

— Известно куда, — откликнулся кто-то. — К Поликлиникову, для опытов.

Я обернулся.

Неслышно подошел еще один церковник — я бы, наверное, назвал его инквизитором. Здоровенный такой осанистый дядька о недлинной, но окладистой бороде, одетый в нечто среднее между рясой с подрясником и боевым скафандром. Шлем, увенчанный крестиком, он держал на сгибе локтя.

— А ты, чадо, с какой целью интересуешься? — и глянул этак, с добрым прищуром.

— Не то, чтобы интересуюсь. Задолжали они мне немного, вот что, — спокойно ответил я.

— Тогда ладно, — кивнул поп. — Следуй, чадо, своею дорогою.

И перекрестил еще на прощание — вроде как, благословил.

Что мне оставалось делать? Я и пошел. Вернее, мы пошли — оба.

— Лишение упырей гражданских прав, — начал Кацман, — назревало довольно давно.

— Пьют кровь, пугают людей, — начал я. — Собрали в своих руках много-много старых денег. Еще связи, власть — нехорошо, короче, когда такие инструменты даже не в руках, а и вовсе в когтистых лапах нежити.

— Кроме того, — дополнил полковник, — внешняя политика. Восточные рубежи державы слишком часто красят кровью… Не без участия этих самых, клыкастеньких. Намекну: связи, что ты упомянул, слишком часто ведут в Семиградье.

«Зибенберген», — перевел я сам для себя. Ну да, понятно — все, как на Земле. Почти один в один.

— Не хватало политической воли, — закончил опричник. — Не государевой — местной. Слишком много всего интересного и важного было завязано на упырские ковены — и здесь, и в других сервитутах богоспасаемого отечества.

Скоро мы оказались снаружи — точнее, сначала вышли за третью ограду, потом — выехали совсем.

Оба клановых мобиля так и ждали меня у черты — внутрь их, понятно, не пустили.