Вы думаете, мы просто так стояли и общались? Нет, конечно.

Директор успел — скрывшись на минуту за ширмой — переменить рубашку, умыть лицо, навести порядок на голове и даже перетянуть брючный ремень сразу на две дырки.

— Что-то я похудел, — пожаловался он мне. — Никогда такого не было!

— То ли еще будет, — посулил я, имея в виду второй стакан воды… Уже не совсем воды. Да, поданный стакан он осушил — морщась и залпом, потому как вышло очень невкусно.

— Скажите, — директор поставил сосуд на стол. Стук вышел громким. — Все эти навыки, знания, они — оттуда?

И сделал этак бровями: откуда именно — понимай как хочешь.

— В том числе, — согласился я. — Но только…

Договорить мне не дали — в дверь постучались, решительно и имея право.

— Спецы прибыли, — сообщил Пакман, воздвигаясь в проеме. — Пора.

И мы пошли обратно: посвежевший Иванов и не все сказавший Йотунин.

Допрос описывать не стану.

Баал нарочно попросил сохранить секреты, его самого и его людей. Просто отмечу: допрос был, и ничего особенного с господином Так Сказать не сделали — вдумчиво расспросили, через слово сверяясь с полиграфом, да и все.

Потом простились с хмурым директором (мы трое и группа спецов), мило улыбнулись заплаканной девушке (только Баал) и пошли куда-то (опять мы трое — сотрудников аристократ отпустил).

Шли по коридору — одному из многих, только по второму этажу. Пришли к новой двери.

Дверь была — что надо дверь: почти три метра в высоту, почти полтора в ширину, целиком из металла — то ли черной бронзы, то ли другого волшебного сплава. Таблички на двери не оказалось, как и дверной ручки.

— Добро пожаловать в мой кабинет, — пригласил нас обоих Рикардо Алонсович. — Сейчас открою.

С этими словами младший Баал достал из кармана авторучку — только с нерабочего ее конца показалась тонкая короткая игла, нечто вроде ланцета для забора крови. Игла светилась: ярко, бело, непросто.

Каплю крови, добытую из пальца, хозяин института размазал по двери — почти не глядя и не делая нарочитых жестов. Дверь открылась, сначала треснув ровно посередине, потом — раздвинув половинки в стороны.

Получился чисто космический люк из визио-постановки о далеких звездах, и пневматика шипела ровно так же, как когда-то на экране.

Второй за сегодня кабинет начальства оказался точно таким же, как и первый. Площадь, высота потолка, даже мебель — кроме огромного сейфа, занявшего один из углов.

Я сделал удивленное лицо.

— Что? — Баал понял меня правильно. — Я редко здесь бываю, и кабинет — так, чтобы был. Ничего особенного.

Дверь высшего класса защиты, клетка товарища Фарадея, вмурованная в стены, и фонящий высшей криомантией сейф — они мне, конечно, почудились. Впрочем, люди играют в игры — не станем им мешать.

— Садитесь, пожалуйста — то ли предложил, то ли потребовал хозяин кабинета и института. — Разговор будет или долгим, или непростым.

Ну не спорить же? Тем более, что нечто подобное чуял уже и я сам. Поэтому — уселись.

— Итак, что нам известно, — младший Баал начал немного издалека. — То страшное событие, которого ждал уважаемый Иван Иванович — это официальная война, вернее, ее начало.

— Больше вам скажу, — я решил вмешаться и вмешался. — Даже я сам не просто ждал войны, я удивлялся тому, что ее еще нет! Интересы, территории…

— Ресурсы, — спокойно кивнул Рикардо Алонсович. — Все верно, но есть нюанс.

Я улыбнулся — глубоко внутри себя. Нужный анекдот пришел на ум сам собой — как и понимание: Баал серьезен, не шутит.

— Совсем недавно, — продолжил аристократ, — я опасался не столько самого буйного семейства, сколько их возможных союзников.

— Потому, — перебил я, — что бодаться с опричниной, пусть даже линейной — это встать против Державы и Государя. Сначала не получится, потом будет поздно.

— Как ты это понял? Ну, про линейщиков? — это уже был Пакман.

— Иватани Торуевич! — укоризненно протянул я. — Это вы меня спрашиваете? После операции «спасение рядового Колоб»…

Я решительно осекся.

— То есть, «Пакмана» и ее несомненного успеха?

— Догадаться было несложно, — заключил Баал. — И да, Иван Сергеевич, вы полностью правы.

Для начала, род Шереметьевых возник и вырос на Шелковом Пути, поэтому транспорт, грузы и логистика — их изначальная, современно скажем, тема. Они гидроманты, а реки, моря и озера — лучшая транспортная среда! Была, до недавнего времени.

— Таким сам Бог велел дружить с линейщиками, — в тон подхватил я. — Налицо смычка государства и крупного капитала!

Тут я понял: меня немного занесло и сейчас одного там тролля станут бить. Совсем чуть-чуть, не до кровавых соплей — пара-тройка подзатыльников, но это все равно больно и обидно.

— Вы бы, Иван Сергеевич, осторожнее, — начал Баал. — Люди все разные, мнения — тоже. Мало ли, кто что услышит и как-то не так поймет?

— Проще говоря, — поддержал его Пакман, — Ваня, не борзей! Какая еще смычка? Кто обвинит государеву опричнину в том, что ее можно купить? Точно не я, и тебе не советую.

— Кроме того, — это опять был Рикардо Алонсович, — я вам не…

Унижали меня долго, обстоятельно и со вкусом. Прошлись и по моему видовому отличию, и по связям с криминалом, и по неумению застроить даже собственных соклановцев и соплеменников.

Я узнал, что занимаюсь всякой ерундой, а не руковожу кланом. Что лезу не в свое дело и балуюсь опасными вещами. Что пора, наконец, приходить в ум и делать то, чего ждут от чело… То есть, тролля умного, знающего, а главное — взрослого.

— Четыреста лет опыта, Иван Сергеевич! Четыреста! — надрывался Иватани Торуевич. — В одну из самых опасных эпох человеческой истории! Мне казалось, уж эти годы должны были научить вас и осторожности, и дальновидности. Что это, скажите мне — или гормоны?

— Это личное могущество, — признался я. — Скажу честно — кстати, можете включить полиграф — что мне не было равных в моем окружении. Врагов тоже не было, а те, которые нашлись — быстро кончились. Великая сила… Она расслабляет.

— Не упертый и наглый юнец, но излишне могучий старик? — пошутил Баал, и я понял — все, порка кончилась.

— Именно так, — ответил я.

Мы вернулись к главной теме.

— Три вопроса, — начал я. — С позиции могучего опыта.

Оба собеседника кивнули — слаженно, почти в унисон.

— Первый: как я понял, мы опасались дружбы линейной опричнины и Шереметьевых. Теперь — не боимся. Почему?

— Ваша война, Иван Сергеевич, — пояснил Баал. — Сегодня с утра столько всего случилось, я просто забыл предупредить.

— Что — война? — я не то, чтобы совсем не понял, но надо было уточнить.

— Завтра объявят официально: дворянских дел приказ согласовал войну между Шереметьевыми и Сары Тау. Согласовал и разрешил — до вас это доведут позднее, часов в десять завтрашнего утра.

— Постойте! — не понял Пакман. — Я ведь читал Уложение, совсем недавно! По нему война начинается в одну минуту первого ночи нового дня…

— Я как раз о том же. Наш друг Йотунин должен начать воевать в десять утра, в то время, как Шереметьевы — на десять часов раньше. Без одной минуты, но на десять часов.

— Опричнина не может помогать одной из сторон конфликта? — уточнил я.

Баал развел руками — «а что я могу сделать?».

— Плохая новость, — решил я вслух.

Поясню.

Линейные опричники — это враги, причем почти очевидные: я ведь помню слова полковника Кацмана о планах линейщиков на мост. На мой мост!

И вот, одним крутым неприятелем стало меньше.

Дальше? Намекну — Кацман и Радомиров, а также весь доблестный летный состав КАПО — тоже опричнина.