На таком примерно Вано Иотунидзе играл в хоккей — как и всякий природный солафоб, в Ночной Лиге Трудящихся. Разумеется, стоял на воротах. Или сидел? Там пойди пойми, во всей этой экипировке!

Для хоккея нужен каток — если хоккей не с мячом. Если с мячом — нужна трава.

На второй дуэльной арене никакого катка не нашлось — как, впрочем, и травы. Была ровная такая площадка, покрытая чем-то вроде щебня, слегка красноватого и очень мелкого.

— Это ведь не то, о чем я подумал? — я поднял один камушек и старательно потер тот между пальцами. Чаемая краска слезать отказывалась — или была особо стойкой, или не была вовсе.

— Ты постоянно, — ухмыльнулся орк, — о чем-то думаешь. Так что хрен его знает, то или нет.

Я бросил камушек обратно, разогнулся, оглядел площадку.

Вокруг арены, как и во всяком таком месте, плотно стояли трибуны — любой желающий мог посмотреть на то, как один достойный господин рихтует личность другому, не менее достойному. Или, что вернее, как два дурака, чего-то не поделив, кружат друг вокруг друга в бесполезном танце.

— Что-то не так, — сообщил я в окружающее пространство, и тут же оказался понят превратно.

— Чо такое? — обеспокоился орк. — Чуйка твоя?

— Чуйка молчит, — не замедлил я с ответом. — Даже странно. А! Я понял! Братан, — обратился я к белому уруку. — А чего она квадратная?

— Кто? — не понял Зая Зая. — Арена, что ли? Какой ей еще быть-то?

Арена, так-то, обычно круглая. Ну, я к такой привык, или к таким. Хотя хоккейная коробка — прямоугольная, с закругленными углами — чисто новейший элофон, только очень большая и не умеет звонить.

— Вон трибуны, — продолжил орк. — Вон негаторы, по углам.

Он бы, может, и дальше что-нибудь сказал, но нас прервали: правда, вежливо.

— Иван Сергеевич, здравствуйте! — громко поздоровались из-за спины.

Я обернулся.

— Здравствуйте, Рикардо Алонсович!

Баал-самый-младший явился, верно, минут на пять позже меня: впрочем, мы с ним оба не опоздали. До времени, назначенного мне киборгом, оставалась уверенная четверть часа.

Второго поединщика — то есть, давешнего Кандалинцева — поблизости не наблюдалось.

— Не то, чтобы опаздывает, — посмотрел на часы аристократ, — но уже немного хамит.

Тут даже мне не надо было объяснять: дуэль, дворяне. На месте нужно быть заблаговременно. Те самые пятнадцать минут!

— Тогда — побеседуем? — вопросительно предложил я.

— Хорошо, — согласился Баал. — Спрашивайте.

— Даже не знаю, с чего начать, — вопросов у меня оказалось слишком много, и вздумай я задать их все, нам не хватило бы не только пятнадцати минут — в пару часов бы уложиться!

— Давайте, Иван Сергеевич, начну я, — открыто и искренне улыбнулся аристократ: не то, чтобы он был настолько мне рад, но происходящее его, как минимум, забавляло. — Вас интересует причина, по которой так сильно поменялось мое к Вам отношение!

— И в рамках этой причины, — подхватил я высокий слог собеседника, — все прочее. То, что вы сочли нужным вмешаться — эта дуэль, то, что я на нее приглашен. Или вызван?

— Я вас именно что пригласил, — кивнул Рикардо Алонсович. — Видите ли, Иван Сергеевич — к юноше по имени Ваня Йотунин мое отношение осталось прежним. Доброжелательным, чего уж греха таить, покровительственным. Дело только в том, что сейчас вы — не совсем вы. Или не только вы.

Так, кажется, у этого в родне тоже затесались эльфы — и не один, а как бы не около взвода. Слова понятны, смысл ускользает.

— Клан, Иван Сергеевич, это — согласно ранешнему Государеву Указу — двухсотлетней, примерно, давности, — сжалился надо мной Баал, — коллективный феодал. Каждый по одному — простолюдин, все вместе — дворянин, и не из худородных.

— Как Новгородская республика? — ляпнул я, не подумав. — Господин Великий Новгород?

— Примерно, — немного напрягся аристократ. — Интересно, откуда… Впрочем, неважно и не здесь. Так, коллективный дворянин — значит, обращаться с кланом надо так, словно мы — ровня! Вы же, как Глава клана, лично представляете этого дворянина, и, значит…

Что там было «значит», я понять не успел.

— А вот и ты! — донесся знакомый уже визг. — Явился!

Слегка опоздавший поединщик был не один: компанию ему составила дюжина лбов… Как говорили в древности — не поручусь, что было именно так, может, мне кажется — амбалов. Росту лбы были все, как один, высокого, в плечах широки, до зубов вооружены, выглядели представительно — или старались такими казаться.

— Что, не по себе, да? — битый дворянчик визжал, отчего-то на меня. Рикардо Алонсовича он то ли прямо игнорировал, то ли сначала хотел закончить со мной. — Силен, кулаками-то исподтишка махать!

— Я тебе, Скандалинцев, — плеваться сквозь зубы я не стал, но изобразил такое очень похоже, — так-то нос разбил. И по печени еще. Никакого исподтишка, лицом к лицу, к тому же — ты был вооружен.

— Подлые приемчики против честной стали, — взъярился упомянутый. — Ничего, теперь тебе… — Кандалинцев обернулся к тому из амбалов, на лице которого читалось немного интеллекта. — Взять нелюдя! Взять обоих! Так, — аристократишка повернулся к Баалу. — Теперь с тобой…

Я изготовился к драке: большой, суровой, нечестной. Не в том смысле, что противников двенадцать на нас с Заей Заей двоих: как раз наоборот, нас много, они одни. Повеселиться нам не дали.

— Это вряд ли, — Дамир Тагирович Кацман умеет, когда надо, появляться тихо, говорить — громко. Вот и в этот раз. — У кого это отросла такая взялка, хотелось бы знать?

Вот умеет ведь! Одно сомнение, один вопрос, один раструб огнемета, торчащий из середины железной ладони.

— Вы прилягте, прилягте, — увещевал полковник. Амбалы, что характерно, слушались: без особых звуков ложились лицами в мелкий щебень и заученно заводили за спины руки. — Устали, наверное. С таким-то господином!

— Он нам не господин, — пробурчал тот самый, с интеллектом. — Свободный найм.

— Тем более, — обрадовался киборг.

Дворяне тем временем почти ничего не делали. Я видел краем глаза: оба они стояли, и каждый рассматривал оппонента.

Кандалинцев — злобно набычившись, швыряя взглядом метафорические молнии — мол, «а ты кто еще такой?»

Баал — надменно, очень спокойно, держа руку на яблоке шпаги. Смысл во взгляде читался примерно тот же.

Наконец, Кандалинцев открыл рот. Набрал воздуху в грудь.

— Господа, — радостным голосом предложил полковник Кацман. — Не ругайтесь, господа! Лучше деритесь!

— Я вообще не знаю, кто это! — вдруг решил мой давешний оппонент и наниматель дюжины бойцов. — Мною вызван этот, который!

— Глава клана Сары Тау, — подсказал киборг на русско-татарском.

— Да! Он! — согласился визгун.

— Начнем с того, — все тот же скучный вид Баал дополнил еще более скучным голосом, — что право на вызов ты, Кандалинцев, утратил. Вместе с прямизной носа. Как, кстати, не болит?

— Я! Я! — все сильнее заводился битый аристо.

— Далее: я, как представитель рода-покровителя, принимаю на себя долг чести и крови. — Баал немного оживился. — И намерен стребовать с тебя, Кандалинцев, и кровь, и честь. Прямо здесь и сейчас. На белом, как ты и хотел, оружии.

— Да кто ты такой есть? — удивился вызванный, забыв даже завизжать. — По какому праву?

— По праву владетеля юридики Ометьево, — просто ответил Рикардо Алонсович. — Ближайшей, как ты понимаешь. Куда ближе твоего Грязовца, или где ты там засел, пока-наследник.

— Давно? — одними губами спросил я полковника.

— Со вчерашнего утра, — так же тихо ответил мне Кацман.

Ну, понятно. Опять какая-то интрига, и я в ее центре!

Вскоре были у Гвоздя.

Ресторан этот назывался как-то еще, но то название я позабыл, уточнять было лень, Гвоздь же был — вот он, во всей своей снажьей красе.

Сидели втроем: полковник Кацман, белый урук Зая Зая и ваш покорный слуга.

Спросите — «Что же Гвоздь? Отчего ты его не посчитал?».