Неосознанный комментарий: это особенно верно, когда имеешь дело с женщиной'

Артур Блох

[От героя. Сервитут Казнь, «Сон Ильича». 9 августа 1985 года, суббота.]

Утро этого дня началось субботне. Спросите, почему? Наверное потому, что это суббота и была.

Этот я встретил в дорме — в который поехал после морга, то есть, института, то есть, со службы.

Вчера мне отчаянно хотелось в городскую квартиру. В ней почти тихо — не считая грузовиков, выезжающих на трассу по улице Губкина.

В квартире почти никого нет — кроме белого урука по имени Зая Зая, да и тот бывает там не каждый день.

В этом маленьком жилище меняется даже ответственность — та, что тяжким грузом лежит на плечах Главы клана. Немного отпускает, вот как: будто бы я снова обычный бурсак Ваня Йотунин, алкоголик и самогонщик, жизнь прекрасна и удивительна — если выпить предварительно. Ага, конечно. Типа, я помню, как это — быть просто Ваней Йотуниным!

Ехать на квартиру было нельзя, идти — тоже.

Да, та самая ответственность! Толпа людей, некоторые из которых нелюди, иные же — и вовсе дети, дома, уже готовые и только в процессе постройки, местные хтони, требующие выведения под корень. Дела Главы клана!

Несмотря на все умные и правильные мысли, накануне я бездельничал. Не сделал ничего особенного: честно говоря, даже не стремился — так и подумал, засыпая: а стоило ли вообще сюда ехать?

— Хуеморген, босс! — это был гном Дори, он же — Зубила, он же… Да и хватит с него.

Впервые на моей памяти гном обратился ко мне на шпракхе, пусть и в виде одного только слова. Или это два слова? Или три… Ты зачем так трещишь, о моя голова?

— Хаерле иртэ, — на татарском я ответил из принципа. Ибо нефиг! — Ты чему такой радостный?

— Ну так утро же. Солнышко, вон, день субботний для всякого отдыха! — жизнелюбие гнома выглядело тем страньше, чем подробнее я вспоминал его же поведение минувшими днями.

Знаете, когда что-то непонятно, надо сделать паузу. Остановиться, оглядеться, прислушаться.

Группа товарищей, заметая на границах зрительной памяти, делала вид, что прогуливается, нашим же разговором не интересуется совсем. Ясно, понятно.

— Так, — сказал я гному. — Все, вкурил. С чем заслали? Колись, делегат!

— Шёл бы ты, босс, — гном перестал кривляться и даже убрал с рожи туповатую радость. — Погулять. Хотя бы полдня, а?

— Опух, рыжий? — завелся я. — Ты кого… А, в этом смысле!

— В этом, в этом, — согласился Зубила. — Вэтомовее не бывает. Вот скажи: давно ли ты видел себя в зеркале?

— С утра видел. Вроде, — вспомнил я.

— И как? — гном говорил уже не радостно, но ехидно, хотя все одно улыбался.

— Да как обычно, рожа и рожа.

— Блин, да у тебя в умывальне темно! Свет надо включать! — я не знаю, откуда у кхазада-мужчины с собой взялось зеркало. Усы завивать, бороду расчесывать? Короче, зеркальце у Дори нашлось. Достал, повернул ко мне, стал тыкать в лицо.

— Вот, гляди, босс! — Зубила уже почти ругался. — Ты же не синий, ты серый, ять! На тебя же смотреть страшно, нах!

Верю, верю.

Сначала потому, что увидел себя в зеркале при полном свете — вот только что. Да, иных и в гроб кладут краше — уж мне-то поверьте, разбираюсь.

Потом и окончательно — потому, что если взрослый кхазад в волнении перешел на снажий вариант русского — дело, значит, совсем труба.

— Погулять, говоришь, — я сделал задумчивый вид. Мысль об отдыхе, однако, захватила меня целиком. — Можно!

— Тогда хорошо, босс! — и подмигнул так, хитренько. — Наиль все устроил!

— Что именно? — напрягся я не зря. Сами подумайте — что может устроить снага в меру своего понимания? Сервитут устоит — уже хорошо!

— Столик заказан, босс, — Гвоздь тихонечко подбирался к нам двоим и подошел уже совсем. — Отдельный кабинет! Цветы! Танечка!

— Хвалю за службу! — это я тоже решил подурачиться. А то что, им можно, а мне? Ване Йотунину, например, еще нет двадцати пяти! Ему хочется веселья — или пожрать, или поржать, и можно — все сразу. Вот только один вопрос.

— Так, стоп. Какая еще Танечка? — вдруг понял я.

— Та самая, ять! — обрадовал меня снага. — Которая кхазад, но не кхазад, на!

Вон, какая на улице красота!

Сказал тролль, четыреста лет боявшийся прямых солнечных лучей.

И вот мы с Таней шли такие по улице, держались за руки: не такая уж и большая разница в росте. Вернее, большая, но как-то пофиг.

— Тебе так намного лучше! — радовалась девушка. Раз, возможно, не в двадцатый, но около десятого — точно. — Не подумай чего такого, ты мне и мохнатым нравился, очень!

Знаете, как краснеют кхазады? Вот и я пока не знаю, потому, что Таня — хуман, и покраснела она по-человечески.

— Это еще что! — я выпятил грудь. — Подумаешь, полысел. Я же нарочно!

— Я знаю, ты говорил, — и глазками так хлоп, хлоп — вроде как, скромница. — Ой, а вот эта, ну, прическа?

— Мохавк, — ответил я. — Прическа называется «мохавк».

— Как у индейцев? — надо же, какая эрудированная барышня. Хотя — чего это я? Это гномье воспитание: девушки сначала читают все подряд, потом идут на войну, потом замуж — в произвольном порядке. Но читать — обязательно!

— Да, как у них, — милая, легкая, не имеющая особенного смысла, болтовня! Ах, как же я по тебе соскучился!

Всем нужно от Вани Йотунина чего-нибудь важного: денег, имущества, выполнения работы. Только девушка Таня радуется мне просто потому, что я есть такой на свете! Или мне так только кажется? Хотя знаете, что? Прочь подозрения! Буду радоваться жизни, пока получается.

— А как ты его стрижешь? — спросила девушка. — Стрижешь ведь?

— Не, это он сам! Сам отрастает, сам — наоборот. — Я посмотрел на барышню внимательно: Таня распахнула очи, приоткрыла рот. «Девушка в ожидании чуда».

Поднапрягся и выдал небольшой экспромт.

— Я долго не мог понять, что такое все время мешается в кровати, — начал я. — Навроде голубоватого порошка. Думал — может, с кожей чего.

Правильно, Таня, отодвинься и руку еще выпусти. Может, сама напугаешься да убежишь — ну его, мол, нафиг, с кожными-то болезнями!

Обрадовался я рано: руку-то она отпустила, но только ради того, чтобы ухватить меня за локоть. Стать, так сказать, ближе!

— Собрал порошок, сунул в спектрохроматограф — а это волосы! — я поспешил закончить рассказ, а то мало ли!

— О, майне либе! Какой же ты умный! Как же это удобно, — практично обрадовалась девушка. — Стричься совсем не надо. И твое средство, которое от роста волос — тебе нужно его патентовать и выпускать! Срочно, слышишь!

Умный — это про спектрохроматограф. А что я могу поделать, если этот прибор есть у меня на службе и я пока не придумал, как понятно сократить его название? Вообще я думал, что меня сейчас станут пугаться — или начнут жалеть, но нет. Девушка пользу увидела, девушке польза нужна!

Извивы женской логики меня когда-нибудь доконают, и случится это скорее, рано, чем поздно.

— Зачем? — я сделал вид, будто туплю. Мало ли, что она себе задумала?

— Любая гномья женщина, — стала горячиться Таня, — за такое средство отдаст… Минимум палец! С любой из ног!

— И зачем мне палец гномы? — это я так, вроде бы, удивился. — Мне бы лучше деньгами!

Все у этих кхазадов не как у людей. Уверен процентов на двести: будь на Танечкином месте человечка — из воспитанных людьми, а не как некоторые — мне бы уже пеняли глупостью, дурацкой мужской логикой, может быть — даже шовинизмом. Таня же! Таня!

— Какой ты славный! — обрадовалась девушка. — практичность — это так мило! Не то, что эти, — она нахмурилась, и кто такие «эти» я решил не уточнять. — Я, кстати, подумала.

«Кстати» она подумала, блин! Барышня-пулемет: перескакивает с темы на тему быстрее, чем я успеваю понять, о чем речь.

— Вот мы поженимся, я рожу тебе троих сыновей, — размечталась моя спутница. — Или лучше пятерых?