Сами понимаете, опыт опытом, а лишних навыков и знаний не бывает: тем более, что, как уже не раз выяснялось, старый и новый миры схожи, но не до конца одинаковы. Скажем, вот призрак древнего эльфийского владыки: то ли явление, то ли сущность, в моем мире невозможное в принципе!

— Не переживай, — постучался в мое сознание незримый Гил-Гэлад. Верно, призрак ощутил акцент моего внимания, но неверно понял суть последнего. — Я их слушаю, обоих твоих командиров. После перескажу.

Как будто я сам не слышу, да.

Колобок стоял — вернее, не сидел. Он передвигался по кабинету мелкими шажочками: туда-сюда, взад-назад. Сходство с фольклорным персонажем так усиливалось многократно, и со стороны казалось: шеф не идет, но медленно катится.

Трубку моего телефона Иватани Торуевич перекладывал иногда из руки в руку, так и говорил.

— Да, вот только закончили, — отвечал Пакман Кацману. — Ошибка исключена, совпадение почти стопроцентное, — тут слово взял невидимый мне собеседник. Ненадолго.

— Почти — это потому, что разрезы… — вновь заговорил шеф. — Да, имеющие характер ритуальных, только делала другая рука. Чуть сильнее — раны глубже, точнее — края ближе. Атейм у этого, нового, заточен куда лучше — лично я ставлю даже не на нож, а на хирургический скальпель. Размер тридцать шестой или чуть поменьше.

Мне стало немного скучно: все, о чем сейчас — наверное, докладывал — один мой шеф другому, я помнил наизусть, и мог прекрасно пересказать сам. Другое дело, что субординацию никто не отменял: в этом наши миры между собой похожи до степени смешения.

Так вот, слушать мне стало скучно, и я раскрыл книгу — справочник магических болезней, сильно не таких, какие я знал раньше.

Зачитался: зов шефа стал звучать как окрик.

— Ой, — я встрепенулся, наконец, услышав, что меня зовут. — Да, шеф?

— Нормально! — порадовался Колобок. — Вот это я понимаю: полная самоотдача! Я в его годы уже утек бы домой, а он тут, читает. Кстати, что именно? — Пакман взял из моих рук учебник, прочитал название, хмыкнул одобрительно. — Ну вот, я же говорю, самоотдача!

Я пожал плечами. Главная заповедь всякого подчиненного гласит: спорить с начальством только в крайних случаях! Особенно, когда оно, начальство, тебя хвалит.

— Спасибо, — сказал я, — Иватани Торуевич. Рад стараться.

— Стараться… — на миг показалось, будто Колобок утратил нить беседы.

Страшный зевок показал, что завлаб устал — и не просто, но нечеловечески. — Знаешь что, радостный ты наш, — продолжил он. — Шел бы ты домой, что та Пенелопа! Знаешь ведь, кто это? Не мотай головой, по глазам вижу — знаешь! Вот так и иди, и в понедельник с утра можешь не спешить.

В последних словах звучала легкая недосказанность — так и оказалось.

— В смысле, сюда не спешить, в институт. Или в морг, как тебе больше нравится. Ждут тебя, прямо с утра.

— Господин капитан требуют-с? — терпеть не мог словоерсы в прошлой жизни, не полюбил и в этой, но обстоятельства прямо требовали.

— Ага, — мы вновь пережили могучий зевок. — Позвони Кацману прямо в воскресенье днем, он скажет, куда подъехать.

— Не в КАПО? — уточнил я.

— Мне почем знать? — шеф сделал удивленное лицо. — Все, иди уже, детское время, комендантский час! — и круглый человек сам засмеялся немудреной шутке.

Обратно ехали молча. Зая Зая все порывался о чем-то спросить — или рассказать, но видел мое межеумочное состояние, и сдерживал порыв. Сам же я был не в настроении разговаривать: и устал, и думал тяжкую свою думу.

Так и доехали до самого дома — того, что с квартирой, никого не встретив по пути.

И оставшаяся ночь, и новое утро будто прошли мимо меня: ложился, поднимался, что-то ел, о чем-то говорил — все почти так, как уже привыкли мы оба: и Ваня Йотунин, и я сам — старый я.

А, вот! Пришлось звонить капитану егерей!

Хотя знаете… Телефонный разговор тоже не стоил отдельного описания — разве что, упомянуть его, и дело с концом. Ну, дозвонился, ну, поздоровались, ну, договорились о завтрашней встрече — кстати, прямо у нас, в Институте.

— Я, — непонятно зачем уточнил капитан, — вызвонил этого вашего, так сказать.

— Доцента Иванова? — вопросительно подсказал я.

— Его, — согласился егерь. — Нам выделят комнату. Не ездить же тебе всякий раз через весь сервитут!

[От героя. Сервитут Казнь, Морг. 8 июля 1985 года, понедельник.]

— Сам доберусь, — сказал я уруку на следующее утро. — Сегодня снова в морг.

Это Зая Зая предложил отвезти меня в КАПО — далековато, если на своих двоих, на таксомоторе же не наездишься…

— Гутен морген, — белый орк пошутил в ответ. Н-да, одни юмористы вокруг: что шеф вчера вечером, что сегодня, вон, этот — обычно так себе сатирик.

В морге нам выдали помещение: комнату, смежную с приемной директора.

Доцент Иванов, так сказать, не возражал совершенно, а вот девушка…

Та, давешняя, не умеющая запомнить моей фамилии — имя которой я тоже или не выяснил, или сразу же забыл. Барышня вилась над нами копытным коршуном.

Принести чай, унести чай. Принести вместо чая кофе, унести кофе. Принести, наконец, питьевой воды и сахарных баранок.

— Девушка, — последнего захода не выдержал даже многоопытный и почти не эмоциональный киборг. — Извольте не мешать нашей беседе! Выйдите вон и закройте за собой дверь — до тех пор, пока мы сами вас не позовем!

Матерный цокот копыт, гневный взгляд из-за плеча, хлопок двери.

— Так вот, — вернулся к разговору Кацман, — ты говоришь, что взяли не тех. Это почти верно, но с одним уточнением: не «не тех», а «не единственных».

— Главный злодей, кем бы он ни был, — пришлось согласиться, — господин серьезный. Деньги, понимание реалий, связи. Вполне подстраховался.

— Групп фигурантов могло быть две, — капитан егерей взял в привычку иногда подниматься на колесо и кататься по помещению: по его же словам, так лучше думалось. Что характерно, в те дни, когда отставной опричник являлся на своих — почти своих — двоих, привычки шастать я за ним не замечал. — Первую группу нам подставили. Именно нам, да, нарочито, напоказ, даже как-то глупо!

— Две, — уточнил я, — группы. Или три. Или пять.

— Да хоть дюжина! Ловить исполнителей — это все равно, что бить по хвостам. — гудел Кацман. — Нужен главный. И, конечно, понимать — не только «кто это затеял», а еще и «зачем». Второй вопрос даже важнее.

Так и поговорили — в целом, недолго. Разговор завершился образом неожиданным, но привычным: мне показалось, что кто-то кричит «вот это поворот!» по ту сторону мнимого экрана.

— Скажи-ка мне, Ваня, — егерь глянул внимательно. — Боишься ли ты летать? Не в смысле «быстро ездить», а вот прямо летать, по-настоящему?

— Я не умею, — ответил я в тон. — И нет, не боюсь.

Летательный аппарат тяжелее воздуха — не знаю, как правильно его назвать — летел почти бесшумно, не рассекая воздух долгими лопастями, но мерно гудя чем-то из-под брюха. Магия, не иначе — и я даже понимал, какая именно.

Мы вылетели прямо из двора института, он же морг — с той площадки, с которой я стартовал в историю на овощного цвета мобиле.

Летели недолго — почти по прямой, заложив широкую дугу только над хтонью.

— Швейцария, — сообщил по местной связи авиатор. — На-Казанке, вот как.

Я посмотрел вниз: оказалось похоже. Автономный советский социалистический кантон Гларус с высоты птичьего полета, да, разве что последний — малость гористее.

Долетели, зависли в воздухе, осмотрелись — по крайней мере, я осмотрелся: было интересно.

Капитан егерей вид имел скучающий — все, что под нами, явно было видано им сто раз на все лады.

С высоты трех сотен метров Змеиная Горка выглядела почти игрушечной, и даже юный Большой Зилант, народившийся в сердце кубла, казался аниматронной игрушкой.

— Интересно, — я вволю насмотрелся. — Получается, ничего еще не кончилось?

— Смотря что должно было кончиться, — егерь взглянул туда же: сквозь прозрачный пол кокпита, мимо пилотского кресла. — А, ну да. Хтонь не закрыта, если ты об этом. Хозяин-то цел.