Мысли тяжело ворочались в черепной коробке, прокручивая все, что случилось. От самого первого дня до текущего момента. Кто бы мог подумать, что после того, как я умру в своем мире и перерожусь здесь, в теле опального коронера, погрязшего в темных оккультных схемах, имеющего отвратительную репутацию у всего южного берега Крыма, я окажусь среди тех, кто будет буквально спасать мир.

Спасать мир… Звучит как дешевая аннотация к голливудскому блокбастеру или бульварному роману в мягкой обложке. Только вот со мной все это происходило на самом деле. Здесь не было возможности сохраниться перед сложным боссом. Ни повторных дублей, ни вторых жизней, ни чекпоинтов. Если мы оплошаем во время ритуала, второго шанса не будет.

И если судьба, обладающая крайне специфическим чувством юмора, решит перекинуть мою душу в ЕЩЕ ОДИН мир, то там я уже точно ничего исправить не смогу. Обратного билета сюда не существует.

Сон долго не шел. Мысли скакали, как в детской игре, наслаиваясь одна на другую и постепенно превращаясь в белый шум.

Этой ночью мне снились Алиса и Лидия.

Они лежали на узких больничных койках инфекционного изолятора. Их лица были абсолютно серыми и лишенными мимики. А затем они поднимались и начинали бесцельно бродить по замкнутой комнате, наворачивая круги, шаркая босыми ногами по линолеуму, не узнавая друг друга и не видя стен.

Следом в этот же сон вторглись остальные. Мой здешний отец, сжимающий трость, Григорий Палыч, и, к собственному удивлению, даже брат Димка. Появились Шая, Торбин с двустволкой, Даграль, опирающийся на секиру, Император в строгом кителе и многие, многие другие.

Я словно завис в воздухе под потолком и смотрел вниз, наблюдая, как вся эта огромная толпа собирается вместе и начинает медленно кружиться в гигантской черной воронке. Они шли друг за другом, без цели и смысла, как муравьи, затянутые в муравьеворот.

И там, во сне, чувствуя сухость в пересохшем горле, я четко осознал лишь одну вещь. Я просто обязан положить конец Выбросу Тьмы. Любым доступным способом. Хоть потерей магии, хоть выжиганием собственных нервных узлов, хоть любыми иными методами. Я вытащу их из этой воронки.

Проснулся я от того, что по телу пробежал легкий озноб. Искусственная вентиляция бункера работала без перебоев, поддерживая стабильные двадцать два градуса.

Я сел на кровати, потер лицо ладонями, прогоняя остатки дурного сна, и спустил ноги на пол. Организм функционировал в штатном режиме. Энергетические каналы больше не зудели от пустоты, мышцы налились привычной силой.

Проведя просто внутренний анализ, я отправился в душевую, где, приняв контрастный душ, чтобы окончательно разогнать кровь и проснуться, натянул свежую форму, выданную местными интендантами, и направился в пищеблок.

В столовой пахло жареными яйцами и растворимым кофе. Взяв поднос с едой, я окинул взглядом зал и заметил своих спутников.

Я подошел к их столику и отодвинул стул.

— Доброе утро, — произнес я, опуская поднос.

Шая сидела с кружкой черного чая, медленно отпивая по глотку. Даграль с завидным аппетитом уничтожал огромную порцию гречневой каши с тушенкой.

Эльфийка подняла взгляд. Темные круги под ее глазами стали значительно светлее, кожа вернула привычный ровный оттенок.

— Привет, — она коротко кивнула. — Как спалось?

— Бывало и лучше, но в целом пойдет, — я взял вилку. — Сами как?

Даграль прожевал мясо, сглотнул и с громким стуком опустил ложку в пустую тарелку.

— Жить можно, — пробасил дварф, утирая бороду тыльной стороной ладони. — Кости ночью не ломило, значит, спал крепко. Силы вернулись. Вы там со своими обрядами долго тянуть не планируете? А то засиделся я на поверхности, пора бы домой.

— Мы в норме, Виктор, — добавила Шая, делая глоток из кружки. — Сам как?

— Ощущаю себя так, словно готов еще пару раз на тот монорельс сесть.

Дварф хрипло хохотнул, а Шая лишь закатила глаза.

— Обойдемся без монорельсов, — отрезала она. — Нам сегодня предстоит не менее тяжелая работа. И по большей части — тебе.

И она оказалась абсолютно права.

Дальше весь день превратился в бесконечную, выматывающую череду совещаний и собеседований. Меня, Императора и Шувалова закрыли в одной из просторных комнат, куда по одному и группами начали приглашать людей. Офицеров охраны, правительственных магов, аналитиков СБРИ, чиновников министерств — всех тех, кто обладал хоть малейшим магическим потенциалом и находился в бункере или на защищенных периметрах поверхности.

Император лично брал слово. Монарх не юлил и не пытался сгладить углы. Федор II открыто заявлял каждому вошедшему, что мир стоит на краю гибели, и для решения проблемы требуется провести ритуал. Ритуал, который лишит всех магии, а в процессе — с высокой долей вероятности может убить участников.

Я сидел рядом, сложив руки на столе, и просто наблюдал за реакцией людей. Мне не нужно было включать зрение психеи, чтобы понять, что в голове, ведь физиология выдавала их с головой.

Люди реагировали по-разному.

Одни сразу опускали глаза. У них дергались кадыки от нервных глотков, ладони начинали мелко трястись, а дыхание становилось поверхностным и частым. Они извинялись, ссылались на семьи, на детей, на страх. Никто их не осуждал. Император молча кивал, и они спешно покидали кабинет.

Другие реагировали иначе. Желваки на их лицах каменели. Они смотрели прямо на монарха, сжимали кулаки до белых костяшек и коротко, по-военному соглашались встать в круг.

Но главной загвоздкой оставалась формулировка из древней скрижали: «близкие по духу».

Понятие это абстрактное и не имеющее четких медицинских или физических рамок. Но я выстроил логическую модель, где все работало, словно цепочка взаимосвязей. Я доверяю Шае, она доверяет мне. Это прямая связь. Я позвал человека, с которым у меня есть ментальный контакт. Тот человек позовет своего близкого сослуживца, с которым прошел горячие точки. Тот сослуживец позовет брата, обладающего даром.

Нам оставалось только верить, что древние дварфы и эльфы имели в виду именно это, а не какую-то скрытую магическую валентность, о которой мы не имели ни малейшего понятия. Набирать людей в добровольно-принудительном порядке по приказу значило бы обречь всю затею на провал.

К концу дня я чувствовал такую тотальную моральную усталость, какой не испытывал даже после суток непрерывной работы в морге в родном мире. Горло пересохло от постоянных разговоров.

Слушать сомнения, видеть страх смерти в чужих глазах, наблюдать, как взрослые, сильные мужчины и женщины борются с инстинктом самосохранения ради абстрактного спасения мира — это выжимало душу. Я видел их моральные терзания в каждой складке на лбу, в каждой испарине над верхней губой.

Когда за последним офицером закрылась дверь, я тяжело откинулся на спинку кресла и потер саднящие виски.

Но одно было ясно точно. Костяк у нас сформировался железобетонный.

Император, Шувалов, Белозеров, Игнатиус — были в деле до конца. Даграль и Шая даже не обсуждались.

Если я свяжусь с Торбиным, то старый кабатчик и многие его товарищи из подземного города, думаю, тоже согласятся. Был ли Торбин мне «близким по духу»? Я мог с уверенностью сказать, что да. Мужик он был правильный, и свой в доску.

А еще был Корней.

При мысли об инквизиторе внутри шевельнулось неприятное чувство. Мы были друзьями. Настоящими, проверенными в крови и огне. Правда, я ему не звонил целую вечность. В суматохе этих безумных дней, в которые я погряз по самую макушку, я напрочь забыл обо всех близких.

Совесть подняла голову и начала методично грызть меня изнутри. Я не справился о здоровье ни своей крымской компании, ни остальных людей в Феодосии, кроме Алисы и Лидии. Не позвонил Виктории, не узнал, как там Димка Дубов, не набрал Марию Елизарову. Живы ли они? Не надышались ли пыльцой в первые часы? Успели ли загерметизировать окна?

Но я быстро осадил эти терзания логикой.

Когда мне было им звонить? В какой момент? Когда небо рухнуло на землю, а я отбивался от тварей в эльфийском лесу? Или когда висел на одной руке над озером кипящей магмы в дварфийских подземельях? Или когда нырял в глазницы египетскому песчаному скорпиону, задыхаясь без кислорода?