— О, Виктор! — он расплылся в улыбке. — Выглядишь бодрячком!

— Да ты тоже, я смотрю, навеселе, — я ему подмигну. — Как там баня, косточки удалось попарить?

— Увы, — Дубов картинно вздохнул. — Одному в бане — тоска смертная. Так что я просто прогулялся, почитал книгу и предавался меланхолии. Идем?

Мы двинулись по лестнице вниз.

— А где наши дамы? — спросил я, оглядываясь. — Мария? Виктория?

Дмитрий пожал плечами.

— Не знаю. Я стучал Маше, но тишина. Вике не рискнул, так как боюсь, она бы меня покусала, если бы я прервал её сон красоты. Наверное, уже ушли вперед или вот-вот выйдут. Тревожить их не будем, сами доберутся. Девочки большие.

Мы вышли из корпуса и направились к главному холлу. Вечерний воздух был прохладным, фонари заливали дорожки желтым светом. Вокруг нас к тому же месту стекались ручейки других участников. Кто-то шел молча, кто-то нервно смеялся.

В главном холле уже собралась приличная толпа. Люди кучковались, обсуждая прошедший день, но гул голосов был тише, чем утром. Усталость брала свое.

В центре зала стояли кураторы с планшетами.

— Прошу внимания! — раздался усиленный мегафоном голос одного из них. — Разбиться по парам, в которых вы принимали участие во втором этапе! Становитесь рядом со своими партнерами!

Началось броуновское движение. Люди искали друг друга, махали руками, толкались.

Я нашел взглядом Александра Борисовича почти сразу. Он стоял у колонны, вжав голову в плечи, и нервно теребил пуговицу на пиджаке.

Когда я подошел ближе, то невольно замедлил шаг.

Мой напарник выглядел… мягко говоря, неважно. Если утром он был просто нервным и суетливым, то сейчас краше в гроб кладут. Лицо его было землистого оттенка, под глазами залегли глубокие черные тени, которых я не замечал ранее. Кожа блестела от нездоровой испарины, хотя в зале было прохладно.

А его одежда… Брюки были слегка помяты, а на манжетах рубашки я заметил какие-то темные пятнышки, похожие на грязь или мазут, которые он, видимо, пытался оттереть, но безуспешно.

Он выглядел так, словно все свободное время после задания не отдыхал в номере, попивая чай, а разгружал вагон с углем. Или копал траншею.

— Александр Борисович? — окликнул я его.

Он вздрогнул всем телом, резко обернулся, и в его глазах за стеклами очков мелькнул испуг, который тут же сменился узнаванием и жалкой, заискивающей улыбкой.

— Ох, Виктор Андреевич… Это вы… Напугали…

— Вы в порядке? — озадачился я, бесцеремонно рассматривая его внешний вид. — Выглядите, прямо скажем, не очень. Вам плохо? Сердце?

— Нет-нет, что вы! — он замахал руками, и я заметил, что пальцы у него мелко дрожат. А еще под ногтями, несмотря на явные попытки их отмыть, осталась въевшаяся черная кайма. — Да, в полном порядке. Просто… просто волнуюсь. Очень волнуюсь перед результатами. Места себе не находил, ходил туда-сюда…

Я прищурился. Ходил туда-сюда? По номеру? До такой степени, чтобы ушатать себя в хлам и испачкать манжеты? Странно.

Хотя, кто знает, как работает психика у таких невротиков. Может, он действительно накрутил себя до панической атаки и ползал по стенам от страха вылететь с олимпиады.

— Просто волнуетесь? — переспросил я с сомнением.

— Да-да, исключительно нервы, — закивал он, доставая платок и промокая лоб. От него пахло… странно. Смесью дешевого мыла, пота и чего-то еще. Сырости? Болотной тины? Словно он гулял под дождем без зонта. — Знаете, я ведь так хочу пройти дальше… Это такой шанс…

Я еще раз осмотрел его с головы до ног. Уставший. Помятый. Осунувшийся.

Что ж, если он действительно все это время изводил себя переживаниями, то его организм дал сбой. Но выглядит он чертовски плохо. С такими нервами ему не в морге работать, а на кушетке у психотерапевта лежать и прорабатывать детские травмы. Иначе он долго не протянет — инфаркт хватит раньше, чем он до пенсии доживет.

— Вам бы успокоительного выпить, Александр Борисович, — посоветовал я искренне. — Или к врачу обратиться. Нельзя же так себя истязать. Это всего лишь конкурс.

— Вы правы, Виктор Андреевич, правы… — пробормотал он, пряча глаза. — Обязательно обращусь. Потом. Если пройдем.

В этот момент свет в зале мигнул, призывая к тишине.

— Внимание всем участникам! — раздался голос из динамиков, эхом прокатившись под сводами. — Готовность три минуты. Оглашение результатов начнется ровно в двадцать ноль-ноль. Просьба соблюдать тишину.

Олимпийские хронометры на руке Александра Борисовича неумолимо приближались к отметке 19:40.

Мастер ненавидел бег. Особенно он ненавидел бег в этом рыхлом, одышливом теле, которое, казалось, было создано исключительно для сидения в кресле и поглощения углеводов. Но сейчас у него не было выбора.

Тяжелый черный сверток, перемотанный скотчем, оттягивал руку, словно гиря. Каждый шаг отдавался глухой болью в коленях, а легкие горели огнем, сипя и присвистывая на вдохе. Он пробирался вдоль внешнего периметра комплекса, стараясь держаться в густой тени деревьев, падающей от уличных фонарей.

Двадцать минут. У него оставалось всего двадцать чертовых минут до начала общего сбора. Опоздание означало дисквалификацию и крах всего плана.

Впереди показался служебный КПП, откуда он выходил утром.

Мастер остановился в кустах сирени, восстанавливая дыхание. Сердце Александра Борисовича колотилось так, что удары отдавались в ушах.

Охранник скучал в будке, листая ленту в телефоне. Шлагбаум был опущен, турникет горел красным.

Пройти незамеченным с таким грузом невозможно, а договариваться нет времени.

Мастер прикрыл глаза, собирая силу в тугой комок, чтобы затем нанести удар.

Он вышел из тени, стараясь ступать мягко, хотя ботинки, облепленные грязью, предательски шаркали по асфальту.

Охранник поднял голову, услышав шаги. Он открыл рот, собираясь спросить пропуск или крикнуть «Стой!», но Мастер не дал ему шанса.

Древнее существо вскинуло руку, и пальцы сложились в сложный жест. Губы беззвучно шевельнули слово на мертвом языке.

Импульс ментальной энергии, невидимый и неслышимый, ударил охранника точно в лоб.

Глаза парня остекленели. Веки налились свинцовой тяжестью. Телефон выпал из ослабевших пальцев на стол. Голова мотнулась и упала на грудь.

— Спи, — прошипел Мастер.

Охранник тихо всхрапнул, проваливаясь в глубокий, неестественный сон без сновидений.

Мастер, не теряя ни секунды, перемахнул через низкий турникет. Грузное тело Александра Борисовича протестующе хрустнуло суставами, но он удержался на ногах. Оказавшись на территории, он тут же нырнул в темноту парковых аллей.

Дальше пришлось ускоряться.

Он двигался перебежками, от дерева к дереву, от корпуса к корпусу. Избегая освещенных участков, шарахаясь от звуков голосов. Ему казалось, что сверток в его руках пульсирует, излучая угрозу, которую может почувствовать каждый встречный.

Ощущение напоминало Мастеру воспоминания его донора, как он, будучи ребенком, иногда заходил в магазин и, если ничего не попадалось на глаза и он двигался к выходу, то под взглядом охранника ему казалось, что он вор, хотя ничего и не взял.

Жилой корпус. Второй этаж.

Он взлетел по лестнице, игнорируя жжение в мышцах. Коридор был пуст, поскольку все уже стекались в главный холл и это играло на руку.

Дрожащими пальцами он вставил ключ в замочную скважину. Металл звякнул о металл.

Щелчок.

Мастер ввалился в номер и тут же запер дверь, прислонившись спиной к прохладному дереву, сползая вниз. В груди хрипело, перед глазами плыли черные круги.

Десять минут.

Он посмотрел на сверток. Грязный черный полиэтилен на чистом ковролине смотрелся чужеродно, как раковая опухоль.

Мастер на четвереньках подполз к кровати, под которую и запихнул черный сверток, прикрыв чемоданом своего донора, после чего поднялся, опираясь о тумбочку. Его взгляд упал на зеркало.

Из отражения смотрело чучело. Лицо серое, лоснящееся от пота. Волосы прилипли к черепу. На щеке грязные разводы. Пиджак помят, на брюках следы лесной земли. А руки…