— Стоп-стоп-стоп, — сказал я спокойно, перебив ее. — Еще раз. Я спрашиваю не о том, что ты думаешь по этому поводу, не о том, что скажет общество или твой внутренний критик. Я не спрашиваю у тебя «ну как тебе?». Я спрашиваю чисто об эмоционально-физиологическом аспекте. Мне понравилось провести с тобой время. Именно время, а не то, что случилось. Видишь? Я сказал это легко. Все просто. Теперь ты.

Она замолчала. Ее взгляд перестал бегать и сфокусировался на моем галстуке. Я чувствовал, как в ней идет борьба между воспитанием, которое требовало скромности, и правдой.

Наконец она чуть потупилась, отведя взгляд в сторону, и очень тихо, почти одними губами произнесла:

— Да.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Вот и славно.

С ее плеч словно упала бетонная плита. Я почувствовал это физически — ее тело в моих руках стало мягче, податливее. Напряжение, сковывавшее ее движения, ушло. Она перестала быть натянутой струной и снова стала той девушкой, с которой я танцевал.

Какое-то время мы еще покружились в танце, молча наслаждаясь музыкой и близостью. Теперь Алиса не пыталась держать дистанцию. Она прижалась чуть ближе, позволяя мне вести ее увереннее.

Музыка начала затихать. Последние аккорды вальса растворялись в воздухе, смешиваясь с шепотом толпы.

Мы остановились. Я не убрал руку с ее талии сразу, давая ей время прийти в себя.

— Спасибо, — сказала она наконец, глядя на меня снизу вверх. Ее глаза были ясными и спокойными. — Мне… мне правда стало легче. Ты умеешь находить слова. Даже если они про кортизол.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я, отпуская ее и предлагая локоть. — Пойдем, найдем Лидию и Корнея. Думаю, нам всем не помешает бокал шампанского.

Массивные стеклянные двери, ведущие из бального зала на просторную террасу, отсекли шум праздника, оставив его где-то там, за спиной — приглушенным гулом голосов и далекими переливами струнных инструментов. Здесь, на свежем воздухе, властвовала иная атмосфера: пахло морем, остывающим камнем и ночной прохладой, которую приносил легкий бриз с побережья.

Владимир Николаевич Муравьев, хозяин этого вечера и один из влиятельнейших людей губернии, подошел к каменной балюстраде, опираясь на нее широкими ладонями. Рядом с ним встал Андрей Иванович Громов. Два старых графа, два патриарха своих родов, чьи судьбы переплетались десятилетиями то в дружбе, то в легком соперничестве, сейчас наслаждались редкой минутой тишины.

Муравьев извлек из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с фамильным вензелем, щелкнул замком и протянул его собеседнику.

— Угощайся, Андрей. Настоящие, кубинские. Мне их доставляют спецрейсом, минуя таможенные проволочки.

Громов кивнул, с достоинством принимая предложение. Он выбрал сигару, повертел её в пальцах, оценивая плотность скрутки, и, достав гильотину, аккуратно срезал кончик.

— Благодарю, Володя. Ты всегда знал толк в табаке.

Некоторое время они молчали, занятые ритуалом раскуривания. Вспыхнули огоньки длинных спичек, и вскоре над балконом поплыли густые клубы ароматного сизого дыма, смешиваясь с морским воздухом.

Муравьев сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону темного парка и скосил глаза на старого друга.

— Выглядишь бодрым, Андрей, — заметил он, и в его голосе прозвучала не дежурная вежливость, а искренняя заинтересованность. — Честно признаться, когда до меня дошли слухи из Москвы… говорили разное. Что ты сдал, что сердце шалит, что чуть ли не одной ногой уже там, где нас всех заждались предки. А я смотрю на тебя — орел. Спина прямая, взгляд ясный.

Громов усмехнулся, стряхивая пепел в мраморную урну.

— Слухи, Володя, имеют свойство бежать впереди паровоза и часто сворачивать не на те рельсы. Не буду скрывать, был момент, когда я действительно чувствовал себя… скажем так, неважно. Прихворал немного, да и нервы, сам понимаешь.

Он замолчал на секунду, словно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но при этом успокоить друга.

— Но сейчас, тьфу-тьфу, всё встало на свои места. Словно второе дыхание открылось. Чувствую прилив сил, какого лет десять не ощущал. Так что хоронить меня рано. Я еще планирую пожить, правнуков понянчить, да и тебе нервы потрепать за покерным столом. А ты сам как?

Муравьев рассмеялся.

— Ну, это святое дело. Без твоих блефов игра теряет остроту. Рад слышать, Андрей. Искренне рад. А сам-то я… да что мне сделается? Скрипим понемногу, как старая мачта, но бурю держим. Тьфу-тьфу, — он постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице рядом, отдавая дань суевериям.

Они снова помолчали, наблюдая за тем, как лунная дорожка дробится на черных волнах залива. Разговор тек лениво, как и положено беседе двух людей, которым некуда спешить и нечего доказывать.

— Слушай, Андрей, — Муравьев нарушил тишину, и тон его стал чуть более серьезным, вкрадчивым. — Я тут краем уха слышал, да и сегодня наблюдал… Ты, значит, с Виктором помирился окончательно? Объявил его наследником рода, ввел в курс дел?

Громов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Да. Виктор показал себя с неожиданной стороны. Я был слеп, признаю. Двенадцать лет я считал его недостойным. А оказалось, что сталь закаляется именно в таких условиях. Он вырос, Володя. Стал мужчиной. Жестким, умным, хватким. Я горжусь им.

— Это видно, — согласился Муравьев. — Порода чувствуется. Но… позволь спросить, как старого друга. А что… что с Димкой-то?

Громов замер. Сигара в его руке дрогнула, выбросив струйку дыма. Лицо старого графа, только что излучавшее спокойствие и уверенность, на миг окаменело. Тени под глазами стали резче, а губы сжались в тонкую линию.

Андрей Иванович тяжело, с хрипом вздохнул, словно ему на грудь положили могильную плиту.

— Да что-что… — голос его прозвучал глухо, лишенный прежней бодрости. — Пропал. Пропавший без вести на западной границе. Там, где начинаются Дикие Земли.

Он сделал глубокую затяжку, словно пытаясь выжечь дымом подступающую к горлу горечь.

— А ты сам знаешь, Володя, что это значит. Пропавший без вести в тех краях — считай, что погибший. Если бы это была война с цивилизованными государствами, был бы шанс на плен, на обмен… Но мы воевали с остроухими дикарями.

Громов поморщился, сплевывая несуществующую соринку с языка.

— Эти твари, в отличие от наших имперских эльфов, которые живут в городах и носят пиджаки, не церемонятся с людьми. Или разопнут на своих священных деревьях, или шкуру спустят живьем забавы ради.

Громов передернул плечами, словно от озноба.

— Даже думать об этом не хочу. Надеюсь только, что если он погиб, то быстро. В бою.

Муравьев слушал молча, помрачнев. Он знал о ситуации на границе, знал о зверствах Лесных Братьев, но одно дело читать сухие сводки Генштаба, а другое — слышать это от отца, потерявшего сына.

— Прости, Андрей, — тихо произнес он, положив руку на плечо друга. — Я не знал подробностей. Прими мои соболезнования.

Громов отмахнулся, стряхивая с себя оцепенение. Он был человеком старой закалки, не привыкшим лить слезы на людях, даже перед друзьями.

— Чего уж поделать, — сказал он тверже, возвращая себе самообладание. — Он был взрослым человеком. Сам выбрал этот путь, сам понимал, на что шел. Как бы у меня сердце ни болело, как бы я ни хотел его уберечь — запретить я ему не мог. Воинский долг, честь мундира, которую он сам выбрал уже в осознанном возрасте.

Муравьев понимающе покивал головой. Тема была исчерпана — обсуждать смерть дальше было бессмысленно и больно. Нужно было перевести разговор в другое русло, более живое, более перспективное.

Он развернулся спиной к морю, опираясь локтями на перила, и посмотрел сквозь стекло дверей в ярко освещенный зал. Там, среди вальсирующих пар и блеска драгоценностей, выделялась высокая фигура Виктора в костюме цвета грозового неба.

— А Виктор, я так понял, не женат? — спросил Муравьев, хитро прищурившись. — Холостякует?