Он говорил легко, но его глаза цепко сканировали зал, отмечая детали, невидимые обычным людям.

— Как там наш пациент? — спросил я тихо, пока девушки рассматривали убранство зала.

— Его забрали в столицу.

— Зачем? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, его либо устранят, либо начнут разбирать на маленькие кусочки, чтобы понять природу происхождения такого странного существа.

— Без понятия. И мне оно, если честно, вдоль борта. Не хочу даже вспоминать о нем, от одной мысли тошно становится.

Музыка сменилась. Оркестр, расположившийся на возвышении в углу зала, заиграл медленный, тягучий вальс. Пары начали стекаться в центр зала, кружась в ритме музыки.

Корней галантно поклонился Лидии.

— Сударыня, не окажете ли вы честь старому инквизитору и не скрасите ли этот танец своим обществом? Обещаю не наступать на ноги, хотя строевая подготовка у меня лучше, чем хореографическая.

Лидия на секунду задумалась, бросив на меня быстрый вопросительный взгляд, но, увидев мой одобрительный кивок, улыбнулась уголками губ.

— С удовольствием, мастер Корнелиус, — ответила она. — Только учтите, я веду.

— О, я даже не сомневался, — рассмеялся он, увлекая ее в круг танцующих.

Мы с Алисой остались вдвоем.

Она стояла рядом, прямая как струна, сжимая в руках маленький клатч так, словно это была граната с выдернутой чекой. Ее взгляд метался по залу, избегая встречаться с моим. Щеки алели, создавая красивый контраст с зеленым платьем и рыжими волосами, но я понимал, что это румянец не кокетства, а паники.

Я вздохнул. Тянуть дальше было бессмысленно.

— Потанцуем? — спросил я, протягивая ей руку.

Алиса вздрогнула и посмотрела на мою ладонь так, будто я предложил ей сунуть руку в огонь.

— Я… я не очень хорошо танцую вальс, — пробормотала она. — Я могу наступить тебе на ногу. Или упасть.

— У меня новые ботинки с укрепленным носком, выдержат, — улыбнулся я. — А упасть я тебе не дам. Идем. Тем более, — добавил я, — что мы с тобой уже танцевали и ты чудесно держишься.

Она неуверенно вложила свои пальцы в мою ладонь. Ее рука была холодной и слегка влажной. Я мягко сжал ее пальцы, стараясь передать немного спокойствия, и повел ее в центр зала.

Мы встали в позицию. Моя рука легла ей на талию — я почувствовал, как напряглись ее мышцы под тонким шелком платья. Она держалась на пионерском расстоянии, стараясь не касаться меня больше, чем требовали приличия.

— Расслабься, — шепнул я ей на ухо, когда мы сделали первые шаги. — Ты двигаешься как робот. Раз-два-три, раз-два-три. Просто слушай музыку.

Мы кружились среди других пар. Свет люстр отражался в ее глазах, делая их похожими на два драгоценных камня. Но в этих камнях плескался страх.

— Алиса, — спокойно сказал я, глядя ей прямо в лицо.

Она подняла глаза, на секунду встретилась с моими и тут же попыталась отвести взгляд куда-то за мое плечо, на эполет какого-то генерала.

— Чего ты дергаешься? — спросил я прямо.

— Я… я не знаю… — замешкалась она, сбиваясь с шага, но я удержал ритм, заставляя ее двигаться дальше.

— Конкретнее, — сказал я, продолжая вести ее неспешно в танце, лавируя между тучной дамой в перьях и высоким офицером.

Алиса глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду.

— Не знаю, что думать, — выпалила она тихо. — Я… я не уверена, что то, что случилось той ночью… что это было правильным.

— Почему? — я продолжал смотреть на нее, сохраняя на лице выражение спокойной уверенности. Я не волновался. Для меня эта ситуация была уравнением, которое просто нужно решить, а не трагедией Шекспира. Обсуждение этого момента действительно могло причинить намного меньше проблем, чем живой доппельгангер, бродящий по Москве, или энергетический вампир. Это была, пожалуй, самая безопасная проблема из всех, что у нас были.

— Я не знаю, — снова повторила Алиса, и в ее голосе прозвучали нотки отчаяния. — Я разнервничалась, распереживалась, мне было страшно за тебя, и потом… потом…

Она замолчала, не в силах подобрать слова.

— Тебя накрыли чувства, — закончил я за нее спокойным, почти лекторским тоном. — Алиса, давай посмотрим на это с точки зрения медицины и биохимии.

Она моргнула, удивленно глядя на меня. Романтика момента явно трещала по швам под напором моего материализма, но это было именно то, что ей сейчас требовалось — твердая почва логики под ногами, а не зыбкие пески эмоций.

— Смотри, — продолжил я, плавно поворачивая ее в танце. — У тебя был сильнейший стресс. Страх за мою жизнь, страх потери, накопившееся напряжение последних дней. В твоей крови произошел резкий выброс кортизола и адреналина. Организм перешел в режим «бей или беги», в состояние пиковой тревоги.

Я чуть сильнее прижал ее к себе, чтобы мы не столкнулись с другой парой, и почувствовал, как ее сердце колотится о ребра.

— Когда ты увидела, что я жив, что я рядом, произошел так называемый «откат». Резкое падение гормонов стресса. Но энергия никуда не делась, ей нужен был выход. И тут в игру вступили эндорфины, дофамин и окситоцин — гормоны привязанности и удовольствия. Это естественная физиологическая реакция организма на пережитый ужас и последующее облегчение. Стремление к близости, к тактильному контакту — это самый древний, самый базовый механизм успокоения. Это причинно-следственная связь, Алиса. Чистая биохимия.

Она слушала меня, приоткрыв рот. Кажется, никто и никогда не объяснял ей спонтанный секс с помощью лекции по эндокринологии.

— К тому же, — добавил я мягче, убирая из голоса менторские нотки, — не будем сбрасывать со счетов тот факт, что я тебе не безразличен. Как и ты мне.

— То есть… — она запнулась. — Ты хочешь сказать, что я просто… просто набор химических реакций?

— Я хочу сказать, что нет ничего страшного и постыдного в том, что случилось, — сказал я твердо. — Ты не совершила преступление. Ты не предала свои принципы. Ты просто живой человек, который отреагировал на обстоятельства.

Она помолчала, переваривая услышанное. Мы сделали еще один круг по залу.

— Ты так думаешь? — спросила она неуверенно, и в ее глазах блеснула надежда.

— Алиса, солнце, — я позволил себе легкую улыбку. — Мы живем в двадцать первом веке. Мы свободные люди. Я не считаю тебя после этого какой-то легкомысленной, ветренной или, как смел выразиться господин Орлов, потаскухой. Эти архаичные ярлыки оставь для тех, кому больше нечем заняться, кроме как судить других.

Я на мгновение остановил вращение, глядя ей прямо в душу.

— Ты замечательная, умная, талантливая молодая девушка. Ты ответственная, немного взбалмошная, правда, — не удержался я от комментария, за что тут же явно намеренно получил отпечаток на носке туфли. — Но ты живой человек, а не сухарь. И мне приятна твоя компания. Как сейчас, в этом зале, так и той ночью.

Алиса опустила ресницы, пряча смущение.

— Никто не заставляет ни тебя, ни меня после этого прыгать под венец и клясться в вечной любви до гроба, — продолжил я, решив расставить все точки над «i». — Я понимаю твое замешательство. Я понимаю, что для девушки твоего воспитания это серьезный шаг. Но ради всего материального, перестань себя накручивать на эту тему. Мне самому уже больно смотреть, как ты чуть ли не грызешь себе ногти от переживаний.

— Я не грызу ногти! — возмутилась она, надув губы. В этот момент она была до боли милой и настоящей.

— Это образное выражение, — усмехнулся я. — В общем, прекрати заморачивать себе голову и отнесись к тому, что случилось, более спокойно. Просто ответь мне на один вопрос.

Я сделал паузу.

— Тебе же было приятно провести со мной время?

Она задохнулась. Воздух с шумом вошел в ее легкие. Не сказал бы, что от возмущения, а скорее от непривычки. Кажется, так прямо, в лоб, посреди бального зала, ей никогда не задавали подобных вопросов.

— Я… я не… — она попыталась уйти от ответа, снова начиная краснеть.