Дик вздохнул, чувствуя, как пересохло в горле. Провел рукой по боку, но флягу тоже сорвали, так же как ножны меча. Где сейчас его вещи и Тореллинг, он понятия не имел, но не беспокоился, зная, что сумеет вернуть их, как только всё разъяснится.

Он чувствовал такую усталость и опустошение, что заснул.

Вечером пожилой охранник принес в подвал ужин: кусок хлеба и стакан молока. Дик попросил сначала воды, умыться. Стражник отвел его во внутренний двор, к колодцу. Смотрел на арестанта старик без сочувствия, сурово, но никаких грубостей не допускал.

— Скажите, — спросил Дик. — Знаете графа Холрея? Могу поговорить с ним?

— Граф не станет разговаривать с тобой, — буркнул стражник.

Дик ожидал услышать, что будет суд, вот тогда они и наговорятся, но прозвучало только "нет", без объяснений. Пришлось спросить о времени суда самому.

— Зачем суд? Всё ясно. Не пойму только, что тебе взбрело в голову заявлять, будто ты победил этого изверга перепончатокрылого? Хотя, ты пришлый, что с тебя взять… Наш бы ни один мальчишка не додумался до такой глупости.

— Не говорил этого.

Стражник только махнул рукой, не слушая пустых речей.

Дик спросил, как долго город терпел соседство дракона? Солдат ответил, что дракон появился пятнадцать лет назад. Пригрозил сжечь город, если ему не будут платить дань. Двести золотых каждый месяц, и дюжину детей младше шестнадцати раз в полгода.

— Теперь все радуются, кончился разбой, получил по заслугам губитель. Свобода! — уныло проговорил стражник. — А моих, его смерть не оживит. У меня и было-то всего два сына. Жребий, говорят, дважды одному не выпадает. Но у нас не такой большой город…

Дик не мог удержаться, чтобы не спросить, почему они не позвали на помощь? Неужели в городе за столько лет не бывали люди из других краев? Не могли послать гонца? Стражник ответил, что для гостей ворота города оставались открыты. Первые годы пробовали посылать за помощью. Но вскоре перестали. Они не знали, что у дракона есть человеческое лицо и в таком виде он часто бродил по городу и шпионил, выискивая тех, кто пытался сбросить его иго. Потом узнали, когда дракон требовал от городского совета строго наказать всех, кто жаловался на его власть и ругал его. В городе перестали доверять незнакомцам. С ними больше не откровенничали. Гонцы не возвращались; помощь не приходила…

— Все семьи с детьми тянули жребий? — Дик не верил, что если жребий выпадал сыну или внуку старейшины городского совета, его так же безропотно отдавали на съедение дракону, как ребенка простого стражника.

— Все, без исключения. Даже те, кому жребий выпал в прошлый раз. Но если выпадал богатым, они могли откупиться. Вносили сами дань золотом за весь город и отводили смерть от своего дома. Конечно, только один, кто успевал подать прошение первым и только на этот раз. Детей на закате выводили из города, ворота за ними закрывались. Они переходили мост… Больше мы их не видели.

Дик многое хотел бы сказать о покорных рабах дракона, но, видя, что стражнику этим никак не поможешь, промолчал.

Утром, через несколько часов после рассвета, в подвал спустились двое крепких парней в обычной городской одежде.

— Шагай наверх! Завтрака не будет. Люди тебя уже заждались, — посмеиваясь, сообщили они.

— Могу перед встречей привести себя в приличный вид? — Дик сидел на соломенной постели, не торопясь вставать. Двое помощников исполнителя судебных приговоров схватили его за руки и потащили во двор.

У ворот полицейского участка стояла большая железная клетка на колесах, запряженная лошадью, как повозка. Судебный исполнитель держал белую лошадь за уздечку. Дверь клетки открыта. Дика втолкнули внутрь, привязав к каждому запястью длинную веревку. Лязгнул засов, клетка захлопнулась.

— Это легкое наказание за ложь, клевету и неуважение к обычаям нашего города, — сказал преступнику судебный исполнитель.

Дик сидел на дощатом полу решетчатой повозки, но за счет ее высоты, глаза исполнителя приговора и приговоренного сейчас на одном уровне. Двое помощников вытащили концы веревок наружу, сквозь прутья боковых стенок, строго посередине, влезли на края клетки, где по бокам оставался узкий железный карниз, и потянули, заставляя Дика встать в полный рост.

— Вы будете ездить на виду у всего города двенадцать часов, чтобы успели полностью раскаяться в своем неразумном поведении и словах, — исполнитель перевел взгляд на помощников: — Ровнее, левая рука низко. Выше тяните!

— Куда уж выше? — недовольно отозвались помощники. — Плечи и грудь онемеют, он задохнётся.

— Выше, я сказал! Дюйма на три.

Хотя помощники старались выполнить приказ старшего и тянули старательно, Дик сопротивлялся изо всех сил. Позволив им привязать запястья к боковым прутьям, так чтобы руки совершенно выпрямились, Дик лишался возможности двигаться. Поэтому он тянул веревки к себе, стараясь выгадать хоть лишние полдюйма.

Когда старший подал команду, веревки дважды обвили прутья, концы перебросили через верхний край клетки и закрепили там, на крыше, чтобы руки ни в коем случае не опускались. Помощники снова синхронно взялись за веревки с двух сторон, и с потолка спустилась толстая поперечная планка — деревянный брусок, проходящий от края до края клетки. Палка опустилась настолько, чтобы касаться затылка и не давать Дику высоко поднять голову. Он вынужденно чуть-чуть склонить лицо.

— Это ещё зачем?

— "Брусок вежливости", чтобы вы склонились в знак покорности, раскаяния, признания вины и уважения к горожанам, которые будут смотреть на вас.

— Но я ничего не признаю!

— Неважно. Таков обычай, — судебный исполнитель ещё раз придирчиво оглядел клетку с преступником и повел лошадь шагом по улице. Два помощника выкатили из ворот полицейского участка небольшие барабаны и со страшным грохотом пошли следом за повозкой.

"Зверинец!" — хмыкнул про себя Дик. В первые минуты он понял, что мучения от жары, жажды, криков толпы, грохота барабанов и невозможности двигаться, которые ему предстоят за весь день катания по городу в клетке, ничто в сравнении с тем, что может причинить верхняя планка.

Руки, поднятые чуть выше уровня плеч, быстро немели и, казалось, грудь сдавили железным обручем. Чтобы глубоко вдохнуть, всякий раз надо шевелиться, лучше всего поднять голову. А брус, упирающийся в затылок, мешал этому. Человека, который не мог свободно дышать, охватывала паника, он начинал биться в клетке, как птица, извиваясь, вытягивая шею и пытаясь выскользнуть из ловушки.

Дик вскоре тоже рад бы разбить голову об эту планку и кричать: "Выпустите меня отсюда!" Но внешне его страдания остались незаметны. Он помнил, что пока руки не онемели, дышать можно. Спокойно и не глубоко. Поэтому его задача сохранять хладнокровие, постоянно сжимать и разжимать кулаки, двигать плечами и не пытаться поднять голову, а время от времени осторожно поворачивать ее, чтобы сделать глубокий вдох, словно плывущий "мельницей". Если казалось, брус вот-вот перепилит шею, Дик как можно ниже опускал голову на грудь, чтобы хоть так не чувствовать давления на затылке. Он незаметно раскачивался на веревках, то расслабляя мышцы, то натягивая, чтобы снова ослабить.

Некоторое время он даже не замечал криков толпы и не слышал барабанов. А люди толпились вокруг, что-то резко выкрикивали, иногда бросались, чем под руку попадется, даже камнями. Иногда хватались за прутья клетки, тогда Дик видел близко их перекошенные лица. Чаще бледные, чем багровые. Судебный исполнитель, который вел лошадь, отгонял их, замахиваясь хворостиной на людей, а не на смирную клячу, которая не заслужила нареканий.

Люди не показывали на него пальцем и не смеялись, хотя Дик ожидал этого. Он видел, что зрители в нервном возбуждении, ведь сегодня у них большой праздник, первый день без дракона. Но веселья на улицах не заметно. Вернее, то, что шумело и волновалось, никак не назовешь радостью и весельем. Люди смотрели друг на друга и на проезжающую мимо клетку так, словно их самих захлестнула паника. Будто это им нечем дышать. Некоторые бежали рядом несколько кварталов. В основном, мальчишки. Когда у них не хватало сил, они останавливались и, чуть отдышавшись, свистели вслед.