— А нельзя за мой счет накормить ещё кого-нибудь? — спросил Дик. — Мне это, в общем-то, уже ни к чему…
— Накормить всех голодных в городе? — повар задумчиво потер подбородок. — Это дорого, но возможно. Так делал один король, когда проиграл войну, и родной брат приговорил его к смерти… Но в городе поднялось восстание, народ освободил доброго короля, и после этого столь широкие жесты смертникам запрещены. Вы могли пожелать накормить всю тюрьму, но боюсь, это сочтут передачей сообщения вашим соучастникам. Кто-нибудь ведь непременно догадается, по какому поводу устроен роскошный ужин.
— А еду для гарнизона сочтут попыткой подкупа, да? Тогда катитесь вы со своим ужином в пасть дракона! Жрите сами, что пожелаете. Мне принесите какое-нибудь питье…
— Какое количество? Насколько крепкое? Нектар, эль, вино, настойку, бальзам, дубовый сок, ром?
Дик криво усмехнулся:
— Что-нибудь детское. Молоко, отвар, сок… Всё равно, лишь бы не сладкое. Большой кружки будет достаточно. И на завтрак то же самое и свежий хлеб с сыром.
Повар с поклоном удалился.
Стражники, особенно молодые, не умели скрыть любопытные взгляды. Их хождение перед камерой туда-сюда раздражало. Дик отодвинулся в глубину каменного мешка, сев на светлый решетчатый квадрат под окном. По тому, как двигалось солнце, он видел, что время хоть и медленно, но уходит. Уже золотой вечер. Несколько раз Дик разбегался и, подпрыгнув, цеплялся за прутья. Но за окном только глухие стены заднего двора крепости. Проходящие мимо слуги и стражники… куры и гуси… но неба не видно.
В камеру Дика явился комендант крепости. Крупный мужчина с начальственным басом, который он старался сейчас приглушить. Роскошные черные усы, молодецкий вид, но виски уже серебрятся. Комендант держал на лице скорбную мину, считая ее наиболее подходящей к случаю. Говорил очень вежливо и так старался не громыхать командным голосом, что постоянно кашлял в кулак, одергивая сам себя.
— Мой долг позаботиться о том, чтобы исполнить ваше последнее желание, рыцарь. Вы не можете желать ничего, связанного с отсрочкой или отменой казни. А также, ничего, идущего вразрез с прямым приказом городского совета. В остальном… Гхм! Для начала, когда вы желаете пригласить хранителя души, кхм! — священника? Сейчас или утром?
— Утром. Хочу, чтобы освободили тех детей города, которых совет называет моими сообщниками.
— Это… гм!.. невозможно, — комендант сочувственно склонил голову.
— Могу, по крайней мере, увидеться и переговорить с кем-то из неарестованных горожан, родителей "сообщников"?
— Увы, это запрещено.
— Тогда не знаю, чего желать. Подскажите. У вас ведь большой опыт!
— Немалый, — скромно улыбнулся в усы комендант. Но тут же спохватился и закашлялся. — Может, хотите написать письмо родным?
— У меня нет родных.
— Тогда друзьям?
— Сами узнают.
— Сделать какие-то распоряжения насчет вашего имущества? — намекнул комендант.
— У меня нет имущества, кроме меча. Он именной, его передать невозможно. Будьте добры выбросить Тореллинг на ближайшей лесной поляне. Наследники объявятся сами.
— Непременно, — сдавленно пообещал комендант. — Но раздать имущество вам полагается по закону. А последнее желание?
— Хочу выйти наружу, — со вздохом провел рукой по лбу Дик. Он устал от всех этих формальностей. — Хочу видеть солнце. Мой последний закат, луну, звезды и дальше…
— Это будет исполнено, рыцарь. Но последняя прогулка вам тоже полагается. Желание может состоять в чем-то другом.
— Хочу надеть завтра на казнь новую рубашку!
— Она вам полагается, — комендант смиренно устремил взгляд в пол.
Дик улыбнулся:
— Нет. Хочу рыцарскую, а она дорогая. Это можно расценить как желание. Возьмите мой меч для удостоверения звания, иначе вам не продадут.
— Будет исполнено, рыцарь, — с явным облегчением комендант встал. — Желаете отправиться на прогулку прямо сейчас? Прошу…[49] — он раскрыл перед приговоренным дверцу в решетке. Подозвал двух часовых, велел им сопровождать рыцаря и не мешать ему.
Дик поднялся на крепостную стену. Туда, где завтра состоится расстрел. Впрочем, на площадку над воротами Дик не пошел. Он стоял, прислонившись плечом к одному из каменных прямоугольных зубцов выше человеческого роста, и смотрел на лес, на холмы и дорогу, убегающую от него навсегда.
Золотые облака стали красными. Небо налилось темной синью. Издалека едва-едва долетал запах реки и последних цветущих садов. Весна уже уходила. Зато ветерок изнутри города доносил из открытых окон запах только что испеченных сладких булочек с миндалем. На крыши, огненные под лучами заката, опускалась ночная тень, они гасли. Часы на главной башне пробили десять. В небе стали зажигаться и тут же падать первые звезды. Когда взошла молодая миндальная луна, повеяло наконец прохладой. До этого вечер был очень теплым. Дик набросил на плечи куртку, которую снял, чтобы лучше чувствовать дыхание своего последнего весеннего вечера.
Стражники постоянно находились рядом, отходя не дальше, чем на длину острой пики. Они боялись, как бы приговоренный не прыгнул со стены вниз, поэтому следили за Диком очень внимательно, не отвлекаясь на красоту заката и звезд. Молодой стражник осторожно подошел ближе.
— Два часа прошли. Вам пора возвращаться.
Дик обернулся.
— Почему не могу гулять всю ночь?
— Не положено.
— А рассвет мне встречать положено?
— Да, если вам угодно, — другой стражник был постарше, с менее растерянным лицом. — Прикажете разбудить вас пораньше?
— Да. Пожалуйста, — прибавил Дик, не желая казаться перед этими солдатами закованным в непроницаемую броню суровой надменности. Они и так считают, что он слишком важничает, не желая показать ни капли слабости. А ему тяжело разговаривать с ними. Хочется спокойно подумать, одному… а тут даже двери в камере нормальной нет!
— Можно ещё четверть часика побыть здесь? — попросил он.
— Не больше, — предупредил старший.
— Благодарю, — Дик вдохнул ночной воздух полной грудью. — Никогда не думал, что готовится к смертной казни так сложно. Столько посетителей и хлопот! А коронованные особы так живут каждый день…— он весело оглянулся на стражников: — Что бы сами пожелали на моем месте?
— Чтобы мама испекла мои любимые пирожки с рубленым мясом, — не задумываясь, ответил младший. Видимо, уже выбрал для себя ответ за время прогулки. — И чтобы не уходила… до самого конца.
— А вы?
— Свидание с женой, — буркнул старший. — Последнюю ночь. И роскошный стол, всяких там королевских яств заказал бы. И чтоб музыканты обязательно! А то моя, вечно ворчит, что на бал в ратушу и даже в дорогой трактир, где танцы, ее сводить не могу. Ни времени нет, ни денег… Вот, напоследок, устроил бы ей танцы, чтобы запомнила! — стражник хмуро умолк. После долгой паузы он спросил: — А чего вы на самом деле хотите, рыцарь?
— Жить, — Дик с улыбкой пожал плечами: — Чего же ещё? Но, вообще-то, хочу туда, — он кивнул за стены города, — на свободу. Если бы предлагали жизнь в клетке, спасибо, лучше не надо! Ну, идемте, а то вам влетит… — Дик бегом спустился по лестнице во внутренний дворик крепости. Стражники потащились за ним.
— Сдам пост и напьюсь до беспамятства, — шепнул старший младшему, когда они вернули приговоренного в камеру.
— А жена? — испуганно напомнил тот.
— Наплевать, пусть пилит! — с мрачной решимостью отмахнулся старший.
— А он, правда, опасен, даже один, — в суеверным страхе оглянулся на камеру младший. — Скажу капралу, что больше я туда не пойду.
— А завтра?
— Завтра пойду! Хочу сам всё видеть.
— Ну и дурак, — злобно процедил старший. — Насмотришься ещё, не последний!
— Сам ты олух! Он не такой, как все остальные. Я должен там быть до конца!
— Ты, что, его мамочка? — издевательски ухмыльнулся старший, намекая на последнее желание.
Молоденький гвардеец вспыхнул и схватился за оружие. Старший оттолкнул его двумя руками так, что часовой впечатался в стену, и сердито прошел мимо, в караулку, сдавать свой пост следующему тюремщику.
